Не мирный атом - Роман Смирнов

Бойнебург дописал, поднял голову.

— Подписывать сегодня?

— Сегодня. Чего тянуть. Тянет пусть он, ему зачем-то надо. Мне надо наоборот — быстрее начать эти две недели, потому что они уже идут, время уже пошло, а паромы ещё стоят.

Он взял перо, придвинул лист с заготовленным ответом, который Бойнебург набросает начисто к вечеру, и пока не подписал — только положил руку на бумагу, как кладут руку на что-то, что собираешься сделать, но ещё одно мгновение взвешиваешь.

— Знаете, Бойнебург, — сказал он, глядя не на бумагу, а в окно, за которым был Берлин, разобранный кое-где на кирпич, латаный, военный, но живой. — Я воюю третий год и впервые имею дело с противником, которого уважаю целиком, без оговорок. С Гитлером было проще — он был чудовище, но предсказуемое чудовище. А этот… этот делает то самое, что сделал бы я, и я ловлю себя на том, что веду переписку не с врагом, а почти с собой — с собой, поставленным по другую сторону доски. Это странное чувство. Не враждебное. Почти родственное. — Он усмехнулся. — Хорошо, что мы никогда не встретимся. Мне было бы трудно его ненавидеть, а воевать с тем, кого не ненавидишь, — нехорошо. Сбивает прицел.

Он убрал руку с бумаги, не подписав в эту минуту, — подпишет, когда Бойнебург принесёт начисто. Откинулся, прикрыл глаза. Плечо ныло ровно, привычно, и в ухе стоял тонкий звон, ставший частью тишины.

Две недели. Он возьмёт из них всё. Русский взял себе юг, он возьмёт себе остров, и каждый будет считать, что выгадал, и каждый будет прав. А то, что русский тянет чуть усерднее, чем надо, — это он, Бек, обдумает на свежую голову, потом, когда не будет так ныть плечо. Может, там что-то есть. А может, просто осторожность умного врага, который не верит ни одному его слову. На месте русского он бы и сам себе не верил.

На том он успокоился и открыл глаза. Война шла своим чередом — теперь на две недели тише на девяти десятых, и громче на одной десятой, на юге, который он отдал без сожаления, потому что юг был не его игрой. Его игрой был остров. И две подаренные недели он клал на остров, целиком, до последнего часа, и был этим доволен, как бывает доволен генерал, который из плохого положения выжал всё, что положение могло дать.

Большего из этой ноты выжать было нельзя. А меньшим Бек не довольствовался никогда.

Глава 20

Гниль

Сводка, из-за которой всё началось, была санитарная, и Волков едва не отложил её непрочитанной.

Боевые он читал первыми, всегда, потому что они требовали решений к утру: где прорвались, где встали, куда подать резерв, чьё донесение лжёт от страха, чьё от тщеславия. Санитарные шли следом, в общей папке эвакоуправления, и он просматривал их по диагонали. Поступило, выписано, умерло. В них нечего было решать. Они были итогом, как никопольская, как все итоги: город взят, столько-то заплачено, арифметика сошлась. Над итогом не работают. Его принимают к сведению и идут дальше.

Но в этот раз глаз запнулся о цифру в третьей графе.

Граф было три. Первая — умершие от ран: те, кто угас в санбате, на столе, в первые часы, кого не довезли. Эта графа была честная и безнадёжная, с ней ничего нельзя поделать — человек с распоротым животом умирает, сколько его ни вези. Вторая — выписанные и возвращённые в строй; эту он любил, она оправдывала медицину. А третья была отдельная, и он раньше не вчитывался в неё, потому что не понимал, что она значит. Теперь вчитался. Третья графа считала тех, кого довезли и не спасли. Кого вынесли с поля, дотащили до санбата, заштопали, вынули осколок, перелили крови, поставили почти на ноги — а потом, в чистой палате, на простыне, под присмотром, человек за неделю сгорал. Не от раны. От того, что рана начинала гнить, гной шёл кверху, в кровь, и хирург разводил руками, потому что резать было уже некуда.

Волков посчитал в столбик. Карандашом, на полях, простым — красным он подчёркивал то, что требует действия, а это, по заведённому порядку, действия не требовало. Сложил третью графу за август по южным госпиталям. Сложил первую. Поглядел на оба числа рядом и отложил карандаш, потому что третья оказалась больше.

Это не укладывалось. Под Никополем восемьсот четырнадцать заплатили за сорок восемь километров — на поле, в бою, как платят на войне. А в тылу, тихо, без строчки в газете, без салюта и без похоронки с фронта, за те же недели угасло больше — и эти уже не были на войне. Они лежали в безопасности. Над ними не свистело. Их перевязывали чистыми руками и кормили с ложки, и они умирали оттого, что в крови у них заводилось то, против чего у всей мировой медицины не было ничего, кроме ножа, чтобы резать выше, и спирта, чтобы лить.

Он знал, против чего.

Это было одно из тех знаний, которые он таскал в себе семь лет. Россыпь, как мелочь в кармане: то одна монета подвернётся под пальцы, то другая, и не всегда вспомнишь, откуда она и какого достоинства. Про это он помнил немного и нетвёрдо, и оттого, что нетвёрдо, помнил особенно цепко, как помнят то, что боятся потерять. Плесень. Обыкновенная зелёная плесень — та, что на забытом в вещмешке хлебе, на банке варенья, на стене сырого подвала, — оказалась лекарством. Убивала в крови как раз то, что сейчас тихо убивало в палатах. Открыл это англичанин, давно, ещё до всего; долго это была лабораторная диковина, никто не умел добыть её в количестве; а в дело пустили потом, в ту войну, его войну, и не англичане, а американцы. Сильны они были не тем, что открыли, а тем, что научились делать. Делать много. Растили плесень не в плошках, а в больших чанах, тоннами, и качали туда воздух, чтобы грибок шёл во всей толще, а не плёнкой поверху. И ещё что-то было, мелкое, ускользающее, про то, где они взяли самую сильную плесень, самую урожайную, не Флемингову, а отборную. Это не вспоминалось. На этом память обрывалась.

Вот и всё, что он знал. Этого было мало, чтобы сделать. Этого было достаточно, чтобы понять, что сделать можно.

Он не был химиком. Он был сержантом из-под Ростова,