Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

некий отец Фарнис. Так его вопросы жития грешных душ так занимали, что он этим самым, вопросам посвятил целый фолиант, который назвал «Зрелище Ада» или, если хотите прочитать подлинное название — «The Singht of Hell». Надо сказать, что воображение у отца Фарниса работало. Он даже забрался в те части Ада, которые до него широким массам оставались неизвестными, так сказать, детское отделение Преисподней. Дети туда попадали за разные мелкие грехи, которых Господь Бог и не замечал, а вот отец Фарнис к ним отнесся со всей серьезностью. Одна шестнадцатилетняя девочка попала в Ад за то, что посещала танцевальную школу и по воскресеньям не ходила в церковь, а гуляла по парку. Расплата за это была ужасной: до скончания веков бедной девочке предстояло стоять босиком на докрасна раскаленном пороге.

Другая там оказалась за то, что красила губы и подводила ресницы. В Аду, как сообщал отец Фарнис, черти ей это делали с удовольствием, только вот помаду и тушь для ресниц заменили серной кислотой.

В Ад попала и девочка, которая ходила в театр вместо мессы. За это в Аду ее мучили особо: в жилах у нее закипала кровь, в костях — костный мозг. Еще одного мальчика за такой же проступок в наказание будут вечно окунать в котел с кипятком, который, разумеется, никогда не остынет.

Читая это, Лютиков добросовестно пытался представить, что сталось бы с царицынской молодежью, узнай она о таком наказании за воистину невинные поступки. Подумаешь, мессы не посещали! А черняшку они себе в вены не кололи, эти детишки? А групповичком на дачах не занимались? А алкашей кирпичом по черепку не били, чтобы те не мешали любознательной молодежи лазить у себя по карманам?

В жизни у Лютикова был случай, когда у соседей сыну-наркоману в строящемся доме друзья проломили голову и позвонили родителям, что их сын в тяжелом состоянии лежит в районной больнице. Причем район выбрали самый дальний, и пока родители в эту больничку ездили, трудолюбивые ребята вынесли из квартиры все, что там было ценного.

Да, детишкам прошлого века было далеко до продвинутого поколения времен Лютикова!

Но в целом он ад себе представлял, конечно, по Данте.

Очень у того живописные круги получались, да и мучения в них грешных душ Данте Алигьери обрисовал с видимой любовью.

Только Муза Нинель любимого разочаровала.

— Да ты че, Лютик? — удивилась она. — Какие там рвы? Нет, конечно, для рядовых грешников там все примерно так и выглядит! Только не для творческих душ. Ты греши, конечно, но если хочешь после смерти существовать в сносных условиях, то учись чему-нибудь, хотя бы лобзиком по дереву выпиливать.

— А если у меня способностей к этому нет? — возразил Лютиков, снова забираясь в разворошенную постель.

— Тогда не греши! — отрезала Муза.

— Вот бы хоть одним глазком на все это посмотреть, — помечтал Лютиков и даже вздохнул для выразительности.

— Ох, Лютик, тебя, как беременную женщину, на всякие пакости тянет, — укоризненно заметила Муза. — Ну чего тебе там понадобилась? Радуйся, что в Рай попал. Они же не просто творчеством занимаются, они же все условники!

— Как это, условники? — не понял поэт.

— А так, — с видимым превосходством сказала Муза Нинель. — Наказание им все определили, но дали возможность заниматься творчеством. А если уж они и в преисподней грешить начнут, то с ними поступят, как со всеми остальными, ты уж поверь, мало им не покажется!

Лютиков полежал немного и зашел с другой стороны.

— Поэт — существо творческое, — сказал он. — Ему обязательно надо раскрывать все стороны существования, даже самые неприглядные. Тебе хорошо, ты Ад как пять своих пальцев знаешь, сама туда на дискотеки бегала!

А тут уже второй жизнью живешь, а ведь так и не видел ничего. Помнится, в детстве журнал «Москва» с романом Булгакова давали, я ж тогда про Христа все пропускал, балом у Сатаны зачитывался. Азазелло там, Коровьев, кот Бегемот... А Воланд какой? Да... Тут можно в натуре все увидеть, детские впечатления сравнить, а не пускают!

— Я же сама себе не враг, Лютик, — резонно возражала нежная подруга. — И тебе не враг... И вообще — не фига провокационные разговоры вести, садись к столу творческом занимайся!

Дома Лютикову обычно что говорили? Ворчали, что он по ночам писаниной никому не нужной занимается. А он все равно писал.

Но если говорить откровенно, от стола ли тебя отгоняют или, наоборот, гонят к столу — разницы в том никакой. Одно насилие над творческой личностью.

Глава шестнадцатая

В жизни бывает как?

Первая примета близящейся осени — собираются в стаи и стремятся на юг скворцы. А за ними и остальные птицы потянутся. Но скворцы — птицы безмозглые, хоть вслед за человеком некоторые слова порой повторять начинают. Некоторые читатели скажут, как же, безмозглые! Не куда-нибудь летят — на юг! Оттого как холода чуют.

И будут совершенно правы.

Ведь если обратиться к более высокоорганизованному миру, то сразу выяснится похожая картина. Как только на нашу страну надвинулось неблагополучие, над ОВИРами закружились те, кто привык к спокойствию и теплу... Закружились и принялись готовиться к дальнему перелету.

И, между прочим, люди эти тоже к теплу стремятся, ведь Малая Азия — это тот же юг, только немного в другой стороне. Да и европейский климат не в пример мягче российского.

О том, что в райской экспериментальной обители наступают трудные времена, Лютиков догадался, когда к нему зашли Голдберг и Аренштадт.

В гости они к Лютикову зашли. На огонек. А еще точнее — попрощаться зашли.

— И куда же вы отправляетесь? — спросил Лютиков печальных соседей.

— А что, много вариантов? — мягко поинтересовался Голдберг.

— Вы с ума сошли! — растерялся Владимир Алексеевич. — Туда и добровольно? На вечные страдания?

— Дорогой мой, — проникновенно сказал Аренштадт. — Нам ли привыкать к страданиям? Да и где здесь найдешь край обетованный? Это должен новый Моисей родиться, чтобы вывел нас всех на нужную дорогу.

— Ой, только не Моисей, — поморщился Голдберг. — Ты вспомни, что дальше было! Он же сорок лет людям мозги пудрил, а водил их по пустыне. Много бежавших из рабства до земли обетованной добрались? Тот еще пророк!

— Сорок лет — не семьдесят, — примирительно сказал Аренштадт.

— Нам-то какая разница? — удивился его