Сталинград - Константин Градов

Дону, — сказал он и провёл карандашом по карте две дуги, что тянулись с разных сторон к одной синей жилке. Концы дуг почти касались. — Между ними остаётся вот это. Узко. День, может, два — и сомкнут. Немец это понял раньше нас и потёк к переправам. Всё, что он держал в излучине, теперь жмётся к мостам через Дон, у Калача. Уйдёт за реку в порядке — будет драться за рекой. Не уйдёт — сядет в мешок.

Он постучал карандашом по точке у воды.

— Ваша работа — горло. Переправы. Не дать ему перетечь за Дон. Колонны там не на марше — они встали у мостов, скучились, ждут очереди. Цель густая, какой давеча не было. Но и не дармовая. Горло немец бережёт. У переправы будет зенитка — батарейная, не та одиночная двадцатка с обочины, что вы хватали на дороге. И может встать мессер: его прикрытие к переправам подтянулось. Так что не как вчера. Вчера он бежал голый. Сегодня у воды он огрызается.

Восьмёрку я поднимал полную: свою семёрку с Захаровым справа, Морозова с Сошниковым второй парой, Гладкова с Воробьёвым третьей. Бабенко стоял у дальнего капонира без мотора — техники второй день меняли ему перебитый движок и маслосистему после погони, и борт его был ещё разобран. Четвёртой парой шли Сёмин с Паниным. Прикрытие — пара Яков, как всегда тонкое.

Захаров стоял у моей плоскости, пока я кончал с лётчиками, и молчал, как молчал всегда. Он был у меня правым с сорок первого, со Смоленщины, — я водил его дольше, чем кого бы то ни было в эскадрилье, дольше, чем жил тут вообще кто-либо из нынешних, кроме Прокопенко. За два года я привык к нему, как привыкают к собственной правой руке: не думаешь о ней, пока она на месте. В бою я знал, где он, не глядя. Он держался за мной так ровно, что мне не приходилось его искать — он был там, где должен быть, всегда. Скупой на слово, точный в заходе, без азарта и без страха напоказ.

— Горло, — сказал он, поглядев на карту через моё плечо. И всё. По-захаровски.

— Горло, — отозвался я. — Запираем съезд к мосту вдвоём. Я по голове, ты добиваешь. Только у воды не виси, Захаров. У моста зенитка стенкой стоять будет. Отстрелялся вдоль — и сразу на высоту, отверни на степь. Не у реки.

— Понял.

Оружейники снаряжали под скученную цель: сотки и осколочные на держатели, эрэсы на направляющих, лента к ВЯ набита под мягкое — по живому и небронированному, как рвали колонну вчера. Я прошёл вдоль подвески, проверил замки соток на держателях, тронул направляющие — не схватило ли инеем электрозапал за ночь. Оружейник доложил ленту, я глянул в короб: снаряд за снарядом ложился осколочно-зажигательный через бронебойно-зажигательный трассирующий, чтобы видеть, куда кладёшь. Захаров стоял у своей машины и делал то же — проверял свою подвеску сам, не доверяя глазам оружейника; я знал эту его повадку два года и за два года ни разу не видел, чтобы он сел в кабину, не пройдя руками по своим держателям. Прокопенко в последний раз прогрел семёрку, дал ей сбросить обороты, послушал и заглушил. Сложил ветошь вчетверо на крыле и постоял у мотора, пока тот не остыл под рукой, — будто грел руки в последний раз перед тем, как отдать машину в воздух. Полк собирался к узлу.

* * *

Переправу мы увидели издали — по тому, как сбилось к воде движение.

Шли на северо-запад, под низкой рваной облачностью, и степь под крылом скоро уперлась в широкую серую излучину Дона, ещё не ставшего, в редкой шуге по закраинам. К излучине, к узкой нитке моста, со всех дорог стягивалось тёмное: грузовики, повозки, тягачи, орудия на прицепе, пешие. У самой воды всё это сбивалось в плотный затор — у горла переправы, где десять дорог сходились в одну, в мост. Объехать было некуда: справа и слева — река, по тонкому льду грузовик не пойдёт. Колонны стояли, нагон на нагон, и медленно цедились на ту сторону по узкой нитке.

— Вот он, затор, у моста, — выговорил я в эфир. — Я с Захаровым — голову, у съезда. Морозов с Сошниковым — по телу. Гладков, Воробьёв — по дальним, что подтягиваются с дорог. Заходим вдоль, по оси к мосту. Зенитку ищите у воды — она там. Не висеть. Пошли.

Я завалил семёрку в пике вдоль дороги, на голову затора, на тех, кто стоял у самого съезда к мосту. Под нагрузкой бомб машина шла вниз неохотно, тяжело клонясь на нос. Мотор сел на басовую ноту и держал её, ровно и зло. Передние коробки росли в прицеле — крытые штабные, тягач с орудием, цистерна.

Я разрядил все восемь эрэсов одной серией. Они ушли вниз с шипением, потянули белые жгуты и легли в голову затора, у съезда. Вспухло огнём. Сотку я положил в самое горло, на въезд к мосту, и провёл по оси длинной очередью ВЯ — снаряды распороли передние машины от радиаторов к кузовам. Передние встали и занялись. Я выдернул семёрку вверх и вправо.

И тут зенитка показала, чем горло отличается от дороги.

Снизу, от воды, от обоих концов моста, поднялся не дробный огонёк одинокой двадцатки — поднялась стена. Счетверённая частила слитно, без передыху, ставя над съездом завесу из трасс; рядом била тридцатисемимиллиметровая, реже и тяжелее, и её снаряды лопались на нашей высоте грязными бутонами, оставляя в воздухе клочья дыма, сквозь которые приходилось выходить. Немец у переправы стоял батареей, окопанной, пристрелянной по своему же горлу, — он берёг этот мост, как берёг бы собственную жизнь, потому что мост и был его жизнью.

— Густо у воды, командир, — голос Ковальчука с турели стал на полтона выше. — С обоих концов моста бьют.

— Вижу. Захаров, добивай голову и сразу вверх. Не тяни к воде.

Захаров вошёл следом, без лишнего довода, и добил двумя короткими то, что я зажёг у съезда. Голова затора встала, перегородив горловину горящим. Морозов положил пару эрэсов в гущу у въезда, Сошников добавил пушкой по тем же бортам; что-то рвануло чёрным грибом — цистерна с горючим. Затор встал весь: голова горит, мост перекрыт, а к нему всё подходят и подходят с дорог, утыкаясь в хвост.

Я развернул на повтор, выше первого