Обратная сторона добра: повести - Сергей Николаевич Синякин

Кербабаев не настаивал. На зоне в душу не лезут, у каждого хватает своих забот. Штерн не спал всю ночь, но так ничего и не придумал. К утру он уверился в том, что, если хочет остаться в живых, у него есть только один выход — побег. Первый день из отпущенных ему Седым был мрачен и сер. Облака были низкими и грозили вдавить обитателей зоны в землю.

Норму Аркадий в этот день не выполнил. Когда клеть подняла смену на поверхность, Штерн сразу же обратил внимание на необычное поведение охраны. Ежедневный обыск, который всегда проводился охранниками формально, сегодня был необычно тщательным.

Режимники, шманавшие заключенных, ругались нещадно. Еще больше  суетились шныри из комитета общественной самообороны заключенных. Одного из них Штерн немного знал, поэтому, оказавшись рядом, негромко спросил:

— Что случилась, Вася? Побег?

Тот, опасливо глянув по сторонам, буркнул:

— Куда здесь бежать? Седого с его жиганами пришили.

Седого и его громил убили ночью прямо в бараке. Били заточкой — и били беспощадно. Тем удивительнее было, что никто из обитателей барака ничего не слышал. Даже дневальные, поддерживавшие ночью огонь в печках. Оперативники несколько дней таскали на допросы зэков. Десятка полтора особо непокорных были отправлены в барак усиленного режима, но поиски ничего не дали. Врагов у Седого было более чем достаточно, и у доброй половины были веские причины для того, чтобы пустить в ход заточки, а «шестерки» — ну что «шестерки», они и созданы для того, чтобы отвечать за грехи своего «пахана». Розыск, проведенный блатными, был более тщательным и жестким, но и он ничего не дал. Странное дело, о том, что Седой что-то предъявлял накануне убийства «политическому» Штерну, знали многие. Но в своих розысках его обошли и оперативники, и блатные. Даже вопросов никто не задавал. Видимо, и тем, и другим он казался мелкой сошкой, недостойной внимания, лагерной вошью, которая не может оказать сопротивления сильным мира сего.

В одну из бессонных ночей Аркадий Наумович Штерн рассказал все католическому священнику Олесю Войтыле, осужденному по делу карпатских «лесных братьев» к двадцати пяти годам лишения свободы. Священнику повезло, его осудили именно тогда, когда смертная казнь в Союзе была отменена. Сам ксендз видел в этом обстоятельстве знамение Божье: по его мнению, Бог хранил своих верных слуг. Штерн рассказал ему все без утайки. Священник слушал, хмуря густые брови, и не перебивал Аркадия. По его лицу не было видно, верит ли ксендз Штерну, или слушает его от ночной скуки. Впрочем, недавнее избиение Аркадия Наумовича священник видел своими глазами. Войтыла внимательно выслушал Штерна, потом осенил его крестным знамением и сказал:

— То Бог вам посылает испытание, пан Штерн. Не зря сказано: «Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются. Истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес». Терпите, пан Штерн, вы один из знающих истину. Гонения пребудут, а вы приняли Его закон и положили слово Его в сердце свое. Придет час, и востребовано будет.

Ленинград, май 1954 года

На стене висел большой черный динамик радио. По радио дребезжаще исполнялись различные марши, что, впрочем, было понятно — была десятая годовщина Победы и по улицам ходили толпы бывших фронтовиков. В этот день Штерн старался не выходить из дому. Не дай Бог, встретишь знакомого, начнутся обязательные вопросы: в каких войсках служил, на каком фронте воевал, где окончание войны застал? Не объяснишь же каждому, что всю войну вкалывал на Победу в Экибастузском исправительном лагере, уголек для домн рубил, чтобы броня у наших танков крепче была. Знакомый промолчит, только вот смотреть косо станет — мол, пока мы крови своей не жалели, ты, вражина, в лагере отсиживался, жизнь свою драгоценную берег. И не скажет — так обязательно подумает. Объясни ему, что писал заявление за заявлением, на фронт просился, кровью, так сказать, вину, которой не чувствовал, искупить, хоть в штрафном батальоне, хоть в любом партизанском отряде. И не твоя вина, что лагерное начальство на каждом заявлении отказ красным карандашом писало.

— Аркадий Наумович! — В комнату постучали.

— Войдите! — крикнул Штерн, и в комнату вошла активистка домового комитета Клавдия Васильевна, пережившая в Ленинграде блокаду, лично знакомая с академиком Орбели и поэтессой Берггольц, похоронившая в дни блокады всю свою многочисленную родню и чудом выжившая сама. Сколько лет уже прошло, а лицо ее все еще хранило острые сухие следы блокадного голода, и сама Инесса Абрамовна казалось невесомой; большеротая, темноволосая и темноглазая, с острым носом между морщинистых щек, она была похожа на грача или скворца, прилетевшего по весне обживать скворечник и еще не оправившегося от тягот перелета.

— Аркадий Наумович, — снова сказала она, по-птичьи наклонив голову и глядя на соседа по коммунальной квартире с нескрываемым подозрением. — Вас вызывают!

О соседе она знала мало. Знала, что он не воевал (и это было уже само по себе подозрительным), знала, что во время войны он сидел в лагере для политических (и это для Клавдии Васильевны было подозрительным вдвойне: по ее мнению, в трудное для страны время сидеть в лагере за политические убеждения мог только заклятый враг советской власти), знала, что друзей и товарищей у Штерна почти не было (это также вызывало подозрения, а приходившие к нему редкие знакомые вызывали у соседки приступы политической бдительности). Поэтому, получив сегодня от почтальона повестку, приглашающую Аркадия Наумовича на Большой Литейный в известное учреждение, Клавдия Васильевна вновь преисполнилась привычным недоверием к соседу.

— Вам повестка. Надеюсь, вы догадываетесь куда? — сказала она. — На завтра, к одиннадцати часам.

На свободе Аркадий Штерн был около полугода. Может быть, и не вышел бы он на свободу, только ему повезло. В начале пятидесятых начался процесс над врачами-вредителями, а у оперуполномоченного Лагутина, как на грех, жена оказалась кардиологом в лагерной больничке, а дядя ее вообще, оказывается, служил в «Кремлевке» и был чуть ли не правой рукой главного врача-вредителя Виноградова. Лагутина вместе с женой арестовали, полгода шло следствие, потом умер Сталин, и всех вредителей в одночасье выпустили, но, как в органах водится, Лагутин к прежнему месту службы уже не вернулся. Поэтому, когда срок Аркадия Наумовича Штерна истек, вредить ему было некому, и в начале декабря пятьдесят третьего он вышел на свободу с небольшим фибровым чемоданчиком, в котором легко уместились все его пожитки.

В Москве Штерна не прописали, но неожиданно легко прописали в Ленинграде,