Ухорез - 5 - Василий Горъ

…Сама по себе церемония награждения ничем особенным не удивила — да, Великий Визирь пытался потрясти нас торжественностью мероприятия, но тот же Голицын проводил награждения с душой и поздравлял от всего сердца. А садразам усиленно надувал щеки и великодушно снисходил к нам с высоты своего положения. Вот только мы все никак не впечатлялись. А после того, как он забрал у помощника первый орден Полумесяца, достал из массивного резного ларца мужской перстень с крупным бриллиантом и шагнул ко мне, вообще обломали. Вернее, обломал. Я: заявил, что честно заслуженный орден приму. Из уважения к Его Императорскому Величеству Виктору Константиновичу. А все остальное — нет.

Объяснять, почему именно, поленился. И правильно сделал — Великий Визирь вспыхнул еще до того, как ему перевели это предложение, и попытался на меня надавить. Сначала… хм… своей собственной харизмой, а после того, как понял, что меня не цепляет, имел глупость заявить, что я демонстрирую неуважение к султану Ахмеду Четвертому, Благословенному, Неудержимому и прочая и прочая.

Тут я сделал вид, что вышел из себя. Хотя вру: я просто-напросто дал волю злости, вызванной настоящими эмоциями этой разъевшейся твари. И холодно рыкнул:

— Я — ЧЕЛОВЕК ДЕЛА. И во время этого вторжения ящеров СДЕЛАЛ для Турецкого Султаната НА ПАРУ ПОРЯДКОВ БОЛЬШЕ, чем любой из ваших соотечественников. Впрочем, если вы считаете иначе, то счастливо оставаться. Напра-а-аво! Шагом марш!!!

Обе команды, поданные после коротенькой паузы, были выполнены на десять баллов из десяти возможных, и мои люди, слитно совершив поворот на девяносто градусов, неудержимо двинулись следом за мной к нашим бортам. Мало того, как только я сформировал «заготовку» под взаимно усиленный купол, влили в него энергию и «раздули» до состояния, в котором он начал вызывать опасение.

Тормозить нас турки не решились. Вероятнее всего, понимая, что мы можем и обидеться. Так что садразам был вынужден связаться с султаном, а тот, вероятнее всего, сдуру пожаловался на нас Белосельскому. Их разговор я, естественно, не слышал, зато имел честь полюбоваться результатом: Великий Визирь… хм… прибежал к моему «Коршуну» — хотя назвать бегом то, что изображало тело весом за полтора центнера, не поворачивался язык — кое-как поднялся в салон, справился с одышкой, вытер пот на лбу, щеках-брылях и подбородке, изобразил очень отдаленный намек на поклон и рассыпался в по-восточному витиеватых извинениях.

Хотя переводчик, тоже не отличавшийся худобой, еще ковылял по трапу.

Я сменил гнев на милость эдак минуты через четыре. В основном, из-за того, что садразам заливал потом идеально чистое напольное покрытие, а его было страшно жалко. Поэтому мои люди снова вышли из самолетов, неспешно построились перед моим и скопировали мою реакцию на вручение орденов — принимали их, демонстрируя самый минимум положенных чувств. И с подачи матушки добавляли утверждение, заставлявшее Великого Визиря багроветь: «Служу Российской Империи и Усть-Ангарской ветви рода Беклемишевых!»

Кстати, он обломался и из-за моего отказа остаться на банкет по случаю «Великой Победы». Ведь мои объяснения не лезли ни в какие ворота:

— Прошу прощения, но мы отбудем на родину прямо сейчас. Ибо сегодня — пятница, а по пятницам я отпускаю часть своих людей в честно заслуженные увольнения и не корректирую режим службы без особо веских оснований…

Зато мое спокойствие понравилось родичам. Так что эдак через четверть часа — то есть, после отрыва «Коршуна» от ВПП — та половина отряда, которая летела со мной, начала обсуждать «торжественное мероприятие» язвительнее некуда. Хотя нет, опять не так: вспоминать его и глумиться над садразамом принялась матушка, Аня ее поддержала, а «юная» часть команды включилась в обсуждение далеко не сразу. Я же опустил спинку кресла пониже, закрыл глаза и попытался расслабиться.

Получалось так себе. Из-за взрывов хохота и едких уточнений. А после того, как самолет набрал высоту, мне в личку упало сообщение родительницы и заставило включить голову:

«Твой ближний круг становится все многочисленнее и многочисленнее, так что в твой „Икар“ уже не влезает. Так, может, стоит приобрести еще один и неявно разделить ближний круг на два — твой и мой? Да, в моем будет аж шесть человек, а в твоем — только Наташа, но тебе, Ухорезу, и твоей идейной последовательнице телохранители, личные целительницы и эмпаты нафиг не нужны…»

…Еще один «Икар» я, конечно же, заказал. Через Голицына, так как был не готов беспокоить Императора из-за ерунды, и уже на аэродромном круге Белоярска. Во время пересадки в конвертопланы пришел к выводу, что ангары тоже надо менять. На более вместительные. А после отрыва от земли собрал народ из «Икара» и обеих «Исетей» в конференцсвязь и устроил подробный разбор действий каждого отдельно взятого Одаренного. Благо, анализировал записи с микрокамер практически весь перелет от Трабзона. Само собой, не забыл и о «боевых». Так что в тот момент, когда наши конвертопланы снова ухнули в снежную муть, пребывал в прекраснейшем настроении. Вот и задал родне вопрос на засыпку:

— В увольнение полетите, или ну его к этой самой матери?

— Полетят… — отозвался Максим Алексеевич. — Сегодня очередь смены Ивана Борисовича, и планов у его подчиненных громадье.

— Раз «громадье», значит, пусть забирают одну «Исеть» и отправляются отрываться… — улыбнулся я, поблагодарил народ за службу и вышел из общего канала. А через несколько минут, загнав «Икар» в ангар, отпустил «молодежь» заниматься своими делами, выбрался из теплого салона в жуткую холодрыгу, добавил слой Огня во все четыре покрова, закрыл нас куполом, активировал ночной взор и потопал к «путеводному» тросику. Ибо видимость оставляла желать лучшего.

Пока пробивались к особняку сквозь не на шутку разошедшуюся пургу, было не до болтовни. Зато в холле первого этажа матушка дернула меня за рукав куртки и спросила, чем я собираюсь заниматься оставшуюся часть дня.

Тут я невольно улыбнулся. Так как на часах было одиннадцать вечера. Но ответить — ответил. Честно, но завуалированно:

— Немного позлобствую, затем попарюсь и завалюсь на любимый лежак. А что?

— У-у-у… — расстроенно протянула она. — Память-то у меня, оказывается, девичья!

— И что тебя удивляет? — изумленно спросил я. — Память просто обязана соответствовать биологическому возрасту. А тебе сейчас лет восемнадцать!

— Ну, ты и льстец! — «возмущенно» воскликнула она и пихнула меня плечом. А потом довольно промурлыкала, что такой приятный комплимент ей еще никто не говорил, приложилась к моей щеке