Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

Оглядевшись, Владимир Арсеньевич нашел под раковиной шкафчик для бытовой химии. Там стояли бутылки с чистящими средствами и рулоны бумаги. Он запихнул свой сверток в самую глубь, за трубы, прикрыв его пачкой полотенец.

— Полежите тут до вечера, — прошептал он.

Все. Улики скрыты.

Теперь преображение.

Владимир полностью переоделся, затем умылся холодной водой, смывая с лица усталость. Пригладил волосы пятерней. Достал из кармана брюк галстук, который предусмотрительно засунул туда еще в машине.

Завязать галстук без зеркала он мог за секунду, но здесь, перед зеркалом, он позволил себе потратить минуту, выводя идеальный узел.

Надел пиджак. Одернул полы. Застегнул одну пуговицу.

Посмотрел в зеркало.

Исчез усталый водитель-экспедитор. Исчез оперативник в засаде. На него смотрел Владимир Арсеньевич Багрицкий — мужчина средних лет, немного уставший, с печатью интеллекта на лице, в строгом, хоть и недорогом костюме. Вполне мог бы сойти за чиновника средней руки, обедневшего дворянина или университетского профессора.

Обувь.

Он посмотрел на свои туфли. Они были покрыты слоем подмосковной грязи.

— Черт, — выругался он.

Он оторвал несколько бумажных полотенец, намочил их и принялся остервенело тереть ботинки. Грязь размазывалась, но поддавалась. Через пять минут туфли приобрели сносный вид. Не зеркальный блеск, конечно, но в полумраке бального зала сойдет.

Владимир вымыл руки, вытер их насухо и еще раз оглядел себя.

Проверил карманы. Удостоверение следователя во внутреннем кармане пиджака, ближе к сердцу. Телефон. Ключи от машины.

Ничего лишнего. Никакого оружия. Если его поймают, он — просто заблудившийся гость.

— Ну что, господин Громов, — прошептал он, поправляя воротник. — Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать.

Он глубоко вздохнул, нацепил на лицо выражение вежливой скуки и светской отстраненности, и повернул замок.

Дверь открылась без скрипа.

Владимир вышел в коридор. Ступая мягко, но уверенно, он направился в сторону главной лестницы, откуда доносилась музыка и гул голосов.

Он спустился на пару ступенек и остановился, оглядывая холл.

Великолепие ударило по глазам. Хрусталь, золото, цветы, дамы в бриллиантах, мужчины во фраках. Это был другой мир. Мир, где не было грязных подъездов, трупов в подворотнях и дешевой водки.

Но Владимир знал: под этой блестящей оболочкой скрывается та же грязь, только упакованная в шелк. И где-то здесь, среди этих улыбок и поклонов, ходит человек, который может убивать взглядом.

Он поправил манжеты, сделал шаг вниз и растворился в толпе гостей, став одним из них.

Никто не посмотрел на него косо. Никто не спросил приглашение. Для них он был просто очередным пиджаком в толпе, чьим-то знакомым, двоюродным братом, шурином.

Владимир Арсеньевич взял с проплывающего мимо подноса бокал с шампанским, сделал глоток и, поморщился.

Просекко.

Он ненавидел просекко.

* * *

Двери распахнулись бесшумно и плавно, словно их толкали не лакеи в ливреях, а духи, служившие роду Громовых.

Мы шагнули через порог, из прохладной осенней ночи в сияющее, теплое нутро особняка. Яркий свет хрустальных люстр, отраженный в сотнях зеркал и начищенном паркете, на мгновение ослепил, но я даже не моргнул, привычно держа лицо. Шая шла рядом, ее рука, прохладная и невесомая, лежала на моем локте.

И тут случилось то, чего я, признаться, ожидал, но масштаб реакции все равно меня удивил.

Гул голосов, что находились к холлу ближе всего, утихли, словно кто-то невидимый нажал на пульте кнопку «Mute». Тишина распространялась волной от входа вглубь зала: сначала замолчали те, кто стоял ближе всего, затем те, кто заметил, что замолчали первые, и, наконец, даже самые увлеченные сплетники у камина повернули головы, чтобы понять причину внезапной тишины.

Десятки, нет, полсотни глаз устремились на нас.

Это было практически ощутимо. Тяжесть чужого внимания навалилась на плечи как свинцовая плита, но смотрели в основном не на меня.

Все смотрели на Шаю.

Мужчины от юных наследников родов с пушком на верхней губе до убеленных сединами мужей застыли, забыв о своих бокалах и спутницах. Их глаза расширились, в них читалась смесь изумления. Они смотрели на ее острые уши, украшенные тонкими золотыми нитями, на ее бледную, светящуюся изнутри кожу, на почти вульгарный разрез платья сверху, и еще один, открывающий ногу при каждом шаге. Для них она была экзотикой. Я видел, как у графа Шувалова дернулся кадык, когда он сглотнул, а молодой князь Оболенский едва не выронил монокль.

Женщины реагировали иначе. О, этот спектр эмоций был куда сложнее и опаснее.

Они смотрели на Шаю с холодной, оценивающей ненавистью, свойственной хищницам, на чью территорию забрел более сильный зверь. Они сканировали ее наряд, ища изъяны, прищуривались, оценивая ее украшения. Но как только их взгляд переходил на меня, в их глазах вспыхивала ядовитая смесь зависти и досады.

«Почему она? Почему он с ней? Неужели я хуже? Ведь он наследник, он богат, он вернулся…» — эти мысли витали в воздухе так отчетливо, что не нужно было быть менталистом, чтобы их услышать. Я буквально кожей чувствовал, как меня мысленно примеряют к себе, взвешивают, оценивают мои активы и перспективы, и тут же отбрасывают, понимая, что конкуренцию с эльфийкой им не выиграть, по крайней мере, сегодня.

Пауза затянулась. Она длилась, может, секунды три-четыре, но казалась вечностью.

Затем кто-то кашлянул. Где-то звякнула вилка о тарелку. Квартет в углу, сбившийся было с ритма, снова заиграл вальс.

Наваждение спало. Люди, вспомнив о приличиях, начали отворачиваться, возобновляя прерванные беседы, но то и дело я ловил на нас косые взгляды. Шепотки побежали по залу.

Мы двинулись вперед, рассекая толпу, которая расступалась перед нами, словно Черное море перед Моисеем.

— У людей всегда принято так откровенно пялиться на других? — тихо, одними губами спросила Шая. Она смотрела прямо перед собой, ее лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовал, как напряглись мышцы ее руки под моей ладонью.

Я усмехнулся, кивнув кому-то из знакомых отца.

— Я думал, ты достаточно времени провела среди людей, работая в МВД, чтобы сделать определенные выводы о нашей природе. Мы любопытны, Шая. И мы падки на красоту. Особенно на ту, что нам недоступна.

— Я не люблю подобные сходки, — призналась она, и в ее голосе проскользнула нотка усталости. — А у эльфов, знаешь ли, если и смотрят, то не так откровенно. У нас ценится сдержанность. Взгляд не должен касаться души, если тебя не приглашали. А здесь у каждого можно понять его мысли, даже не прибегая к магии.

Она чуть наклонила голову в сторону группы