Фантастика 2026-10 - Наталья Владимировна Игнатова

Османская Порта продолжала воевать, а Хасан оставался османом, оставался воином, как его отец, как его братья, как все его предки на много колен назад. От войны к войне, с редкими отпусками. Хансияр растила сыновей одна, так же, как когда-то Хасана и братьев растили их матери, пока отец воевал. Таков был порядок вещей, неизменный и правильный. Хочешь себе другой судьбы — родись в другой семье. Хочешь другой судьбы своей любимой — не женись на ней.

Отчасти это помогло… подготовиться. К тому, чтобы оставить их — Хансияр, Намика и Сабаха. К тому, чтобы приглядывать за ними издалека, заботиться о том, чтобы они ни в чем не знали нужды, и не давать знать о себе. Но как не хотелось умирать в тот год, когда пришло время! Потому что войны закончились. И духи уверяли, что для Порты… для Турции войны закончились надолго, на многие и многие десятилетия. Начиналась жизнь, в которой все должно было измениться для всех османских семей (к тому времени османы уже почти научились называть себя турками), жизнь, о которой еще десять лет назад никто даже не думал, потому что нельзя жить и не воевать, пока ты можешь держать в руках оружие.

Солдаты, прошедшие сквозь череду сменявших друг друга войн, возвращались домой, чтобы остаться с женами, остаться с детьми навсегда, до старости, до смерти.

Но смерть и старость не всегда идут рука об руку.

Верил ли Хасан в тот срок, что назвали духи? Верил ли, что тридцать лет — предел его жизни? Нельзя сказать, чтобы у него был выбор. Он проверял. Пока был моложе. Глупее или… хм, глупее. Уж что-что, а война предоставляет достаточно возможностей выяснить, не суждено ли тебе умереть прямо сегодня, завтра, на следующей неделе. Конечно, не умереть до тридцати — не то же самое, что не пережить тридцатилетие. Но это зависит и от того, как не умирать. Если вызываться на самоубийственные задания, брать на себя смертельные миссии, рисковать жизнью — ладно хоть рисковал по делу, потом не так стыдно было вспоминать — довольно быстро можно убедиться, что смерть ходит стороной.

Отец гордился им, братья пытались подражать, мама и Хансияр, обе, делали вид, будто верят в его бессмертие. Чего им это стило? Тогда Хасан не думал об этом, и оправданием подобному легкомыслию было, наверное, лишь то, что никто из мужчин никогда не думал о том, скольких седых волос стоят их подвиги матерям и женам.  

Афат окончательно подтвердил правоту духов. Кровь Хасана оказалась младше крови Омара на тридцать лет и четыре месяца. Именно таков был бы срок его жизни, если б Омар не убил его, сделав вампиром. Кровь най младше крови ратуна на столько лет, сколько отпущено ему Аллахом от рождения до смерти. Аллахом или судьбой, о случае тут речи не идет.  

Как он умер бы? Кто знает? Духи не открыли этого, духи, наверное, и сами не знали, да Хасан и не интересовался обстоятельствами не случившейся смерти. Достаточно было и той, что случилась.

Похорон он не помнил, не помнил первых трех дней после смерти, и это к лучшему. Омар забрал его тело из могилы, увез в Стамбул и попросил хотя бы полгода не возвращаться в Карасар. К тому времени Хасан знал о правилах существования вампиров больше всех других най вместе взятых. Таких как он, тех, кого начали учить еще при жизни, были единицы, а таких наставников как у него не было и у этих единиц. Так что он знал и о том, что ратуны не просят, они приказывают, а най выполняют приказы. Но у них с Омаром сложилось иначе.

— Ты можешь поехать в Карасар, — сказал Омар, — можешь увидеть Хансияр. Но она горюет о тебе, а ты слишком сильно любишь ее, чтобы позволить горевать. Дай ей время смириться с твоей смертью.

Они думали, что полугода будет достаточно, что за шесть месяцев Хансияр примет потерю, и что забота свекрови поможет ей и помогут домашние хлопоты, воспитание детей, множество разных дел, отнимающих силы и не оставляющих времени на то, чтобы лелеять горе.

Недостаточно оказалось и шестидесяти лет. В ночь после похорон Хансияр Хасан вернулся в ее дом — в свой дом — в первый раз за годы, прошедшие с его собственных похорон. Сам не знал, зачем. Ничего не искал, ничего не ожидал найти, да и что ему могло быть нужно в этом доме, когда Хансияр там уже не было? Ему никогда никто не нужен был, кроме нее.  

В ее спальне, в изголовье узкой кровати, стоял ларец, резной, старинный, из благовонного дерева, украшенный серебром и бирюзой. Почти доверху заполненный письмами.

«Благородному Хасану, сыну Намика из Карасара, моему возлюбленному мужу…» — так начиналось каждое письмо. Хансияр писала ему. Это были письма на фронт, те, что он сохранял и привозил домой в передышках между войнами. Это были письма в Стамбул, где, когда закончились войны, Хасан бывал так же регулярно, как на фронтах, и где шла своя война, тихая, бескровная, но куда более опасная и грязная — война политиков. И это были письма… в никуда. Он умер, а Хансияр продолжала писать ему. Она видела его мертвым, сама обмыла тело, сама завернула в саван, но она по-прежнему писала ему письма.

Обо всем. О том, что было ее жизнью — о Намике и Сабахе, о домашних делах, о Намике-старшем и Ракшане-ханум, о внуках, о себе. О своей любви к нему.

Хансияр не верила, что он умер. Знала, но не верила. Или верила, что он не умер. Хотя, может быть, это одно и то же?

Разница между письмами, написанными до тысяча девятьсот тридцатого года и после него заключалась лишь в том, что на первые были ответы. Аллах свидетель, если бы Хасан знал, что Хансияр пишет ему, он отвечал бы ей даже из посмертия.

«Ты слишком сильно любишь ее, чтобы позволить горевать», — так сказал Омар.

Слишком старый, чтобы помнить, каково это — любить. Слишком старый, чтобы понимать, что невозможно любить слишком сильно.

К тому времени Омара не было на свете уже пятьдесят три года. Вампир, изменивший жизнь Хасана дважды — в тысяча девятьсот шестнадцатом