Пробуждение - Роман Смирнов

— Пока?

Сергей помолчал.

— Серго, послушай меня внимательно. Ежов не успокоится. Он отступил — но не сдался. Будет искать другой подход, другие рычаги. Тебе нужно быть осторожным.

— В каком смысле?

— Во всех. Следи за окружением. Не давай поводов. И если что-то заметишь — звони мне. Сразу.

— Ты думаешь, он полезет напрямую?

— Не знаю. Но исключать не могу.

Серго молчал. Сергей слышал его дыхание — тяжёлое, неровное.

— Коба, я устал. Устал бояться. Каждый день — кого ещё арестуют? Каждую ночь — не придут ли за мной?

— Знаю.

— Как ты это выдерживаешь?

Сергей усмехнулся горько.

— А у меня есть выбор?

— У всех есть выбор, Коба. Всегда есть.

Сергей промолчал. Он понял, о чём говорит Серго. О том выборе, который сделала Надежда Аллилуева в тридцать втором. О пуле, которая решает всё.

— Серго, послушай меня. Ты мне нужен. Живой. Работающий. Страна не справится без твоих заводов. Армия не получит танков и самолётов. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда держись. Ради страны. Ради себя. Ради меня.

Пауза.

— Хорошо, Коба. Буду держаться.

— Вот и правильно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Щелчок в трубке. Тишина. Сергей слушал гудки, пока линия не оборвалась.

Серго на грани. Это было очевидно. Ещё немного давления — и он сломается. Как Надежда. Как многие другие.

Нельзя допустить.

Следующие дни Сергей провёл в постоянном напряжении.

Он следил за Серго — через Поскрёбышева, через охрану, через общих знакомых. Узнавал, как тот себя чувствует, с кем встречается, о чём говорит.

Серго работал — много, лихорадочно. Ездил по заводам, проводил совещания, требовал, кричал, добивался. Как будто пытался заглушить страх работой.

Но страх никуда не уходил. Сергей видел это в отчётах: Серго плохо спал, почти не ел, срывался на подчинённых. Нервы были на пределе.

Десятого февраля арестовали ещё одного человека из его окружения — начальника секретариата. Несмотря на приказ Сергея.

Он вызвал Ежова немедленно.

— Я же сказал: никаких арестов по наркомату Орджоникидзе без моей санкции.

Ежов стоял навытяжку, бледный.

— Товарищ Сталин, это не мой приказ. Арест санкционировал товарищ Фриновский, по линии контрразведки.

— Фриновский тебе подчиняется.

— Да, но… товарищ Сталин, были срочные оперативные данные. Агент сообщил о готовящейся диверсии…

— Какой агент? Какая диверсия?

Ежов замялся.

— Я… уточню, товарищ Сталин.

— Уточни. И верни человека. Сегодня.

Ежов кивнул — коротко, зло.

Он вернул. К вечеру начальник секретариата был дома — помятый, испуганный, но живой.

Сергей понимал: это не победа. Это — отсрочка. Ежов отступал, но не сдавался. Искал лазейки, использовал подчинённых. Играл в кошки-мышки.

Долго это продолжаться не могло. Что-то должно было случиться.

Двенадцатого февраля Серго пришёл на дачу.

Без звонка, без предупреждения — просто появился вечером. Охрана пропустила — знала, что Орджоникидзе в списке «всегда допускать».

Сергей встретил его в кабинете. Серго выглядел ужасно — серое лицо, мешки под глазами, трясущиеся руки.

— Что случилось?

— Коба… — Серго сел в кресло, тяжело. — Я больше не могу.

— Чего не можешь?

— Всего этого. Арестов, допросов, страха. Каждый день — новое имя. Каждую ночь — жду, когда придут.

— К тебе не придут. Я не позволю.

— Ты не всесилен, Коба. Даже ты.

Сергей молчал. Это было правдой.

— Сегодня арестовали Логинова, — продолжал Серго. — Моего личного секретаря. Человека, который работал со мной десять лет. Знал всё — каждый документ, каждый разговор.

— Я не санкционировал…

— Я знаю. Ежов сделал это сам. Или Фриновский, или кто-то ещё — какая разница? Система работает. Она сильнее тебя, сильнее меня, сильнее всех.

— Серго…

— Подожди. Дай договорить.

Серго встал, прошёлся по комнате. Движения — резкие, нервные.

— Я всю жизнь верил в партию. В революцию. В то, что мы строим новый мир. Справедливый, честный. А что получилось? Страх. Доносы. Люди исчезают по ночам.

Он остановился, посмотрел на Сергея.

— Ты — часть этого, Коба. И я — часть. Мы все виноваты. Все запачкались.

— Я пытаюсь что-то изменить…

— Пытаешься. Вижу. Но этого мало. Капля в море. Система сожрёт и тебя — рано или поздно.

Сергей молчал. Что он мог сказать? Серго был прав. Во всём.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он наконец.

— Не знаю, — Серго покачал головой. — Может быть — просто выговориться. Сказать вслух то, что думаю. Пока ещё могу.

— Ты можешь говорить мне всё. Всегда.

— Могу? — Серго усмехнулся горько. — А завтра — не арестуют за эти слова?

— Не арестуют.

— Ты уверен?

— Уверен.

Они смотрели друг на друга — долго, молча. Два человека, связанные историей, революцией, кровью. Два человека на краю пропасти.

— Ладно, — Серго вздохнул. — Поверю тебе. Ещё раз.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто… просто сделай что-нибудь. Останови это безумие.

— Я пытаюсь.

— Пытайся сильнее.

Серго поднялся, тяжело, как старик. У двери обернулся — хотел что-то сказать, махнул рукой. Ушёл.

Тринадцатого февраля он освободил Логинова.

Лично позвонил Ежову, потребовал отпустить «за отсутствием состава преступления». Ежов сопротивлялся — вяло, формально. Понял, что на этом участке проиграл.

Логинов вернулся к Серго. Избитый, запуганный — но живой.

Сергей надеялся, что это поможет. Что Серго увидит: он не один. Что есть кто-то, кто защищает.

Но Серго не позвонил. Не поблагодарил. Молчал.

Плохой знак.

Четырнадцатого февраля — Пленум ЦК. Повестка: «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников».

Ежов докладывал первым. Долго, с цифрами, с примерами. Тысячи арестованных, сотни расстрелянных, десятки «раскрытых заговоров».

— Враги повсюду, товарищи! — голос Ежова звенел. — В наркоматах, в армии, в партийных органах. Мы должны усилить бдительность, очистить наши ряды!

Зал слушал молча. Люди боялись — это было видно. Каждый думал: не про меня ли? Не мой ли сосед уже донёс?

Сергей сидел в президиуме и наблюдал. За лицами, за реакциями.

Молотов — хмурый, сосредоточенный. Записывал что-то в блокнот.

Каганович — внимательный, напряжённый. Кивал в такт словам Ежова.

Ворошилов — растерянный. Понимал, что следующим может стать армия.

Серго — сидел в первом ряду, смотрел в пол. Не поднимал глаз, не реагировал.

Когда Ежов закончил — аплодисменты. Бурные, продолжительные. Так аплодируют не от восторга — от страха.

Слово взял Молотов. Говорил осторожно, взвешенно.