Сказки старых переулков - Алексей Котейко

она не исчезла за следующим поворотом. После этого чёрно-белый вернулся на своё место на бортике фонтана, а полосатый, мягко шагая на упругих лапах, неспешно направился вдоль спящих домов в сторону старой крепости.

* * *

На заросших травой полуразрушенных бастионах было пусто и тихо. Редкие фонари в парке, примыкавшем к крепости, освещали только отдельные участки петляющих дорожек, однако не могли развеять тьму над толстыми крепостными стенами и осыпающимися кирпичными башенками. По вечерам этим пользовались влюбленные парочки, чьи поцелуи, шёпот и смешки скрывали здешние кусты и деревья, но сейчас люди ушли, оставив парк и крепость ночи, дождю и ветру.

Кот медленно пробирался по границе газона и асфальта, аккуратно огибая небольшие лужицы. Время от времени он останавливался, поднимая к небу морду, настораживая уши и топорща усы. Для человека ночь жила лишь неясными звуками дремлющего Города, но чуткому полосатому она рассказывала гораздо больше. Вот сонно заворочались голуби, селившиеся в пустых гулких казематах одной из сторожевых башен. Где-то далеко-далеко, на самом краю парка, прозвучали шаги смотрителя, обходившего его по периметру. В одном из полузасыпанных подвалов, куда даже при свете дня не спускались обыватели – из-за риска быть погребёнными заживо под расшатанной кладкой – прошуршала крыса, и этот звук заставил кота облизнуться.

Гибкая тень пробралась через крупную решетку, перегораживавшую проход на сбитые ступеньки старой лестницы. Затем проскользнула до массивной двери в казематы и, юркнув в щель между косяком и обитой ржавыми железными полосами створкой, скрылась в темноте подвалов. Некоторое время царила тишина, нарушаемая только шорохом полуголых ветвей на деревьях, которые раскачивал ветер. Потом вдруг где-то в недрах старой крепости глухо загудело, заскрежетало, загрохотало – и тут же смолкло. Из неплотно притворённой двери выпорхнуло и развеялось в ночном воздухе облачко пыли от старого кирпича и извёстки: источенный дождями и временем свод каземата обрушился позади полосатого, отрезав его от выхода.

Кот, отпрыгнувший в сторону при первом треске разрушающейся кладки, и со вздыбленной шерстью наблюдавший, как в проход валятся камни, кирпичи и земля, огляделся по сторонам. Он хорошо знал путь от ржавой двери вниз, туда, где когда-то в погребах с низкими сводчатыми потолками хранили бочки с порохом, а позже – ящики со снарядами. В этом лабиринте, пахнущем плесенью и пылью, водились большие толстые крысы, достойная добыча для охотника. В глубине, под многометровой толщей земли, на которой снаружи нерушимо покоились основания стен и башен, встречались ещё лестницы и лазы наверх, но все они давно осыпались, и выбраться через них было невозможно.

Полосатый двинулся дальше, осматривая подвал за подвалом. Крысы, напуганные грохотом, разбежались, и в казематах теперь повисла плотная тишина, как будто сам воздух, которого здесь вечно не хватало, сгустился до чернильной темноты. Кот ступал мягко, обходя попадавшиеся на пути кирпичи и камни, а в одном месте внимательно обнюхал насквозь проржавевшую каску с пикой на макушке, лежавшую в коридоре. В каске скопилось немного воды, но она отдавала железом и плесенью, и пить её кот не стал. А затем в одном из закоулков подземного лабиринта гибкий кошачий силуэт вдруг замер, вглядываясь в темноту и смутно припоминая что-то далёкое, бывшее, кажется, в одной из прошлых семи жизней. Он будто бы бывал уже в этой комнатушке: каменная полка вдоль стены под самым потолком, трухлявая дверь, еле держащаяся на последней петле – и тёмный провал трубы, перегороженный намертво приржавевшими лопастями вентилятора.

Полосатый мяукнул, и эхо разнесло его голос по подвалам, заставив испуганно притихнуть крыс, вновь было зашуршавших. Он вспомнил тепло матери – маленькой бело-рыжей уличной кошки, отыскавшей для своего гнезда самое укромное местечко в старой крепости. И глаза отца, похожие на две плывущие в ночи звёздочки – глаза большого полосатого, будто с подпалинами на шерсти, кота, лишившегося в одну из морозных зим половины правого уха. Вспомнил, как отец притаскивал убитых крыс, воспитывая у малышей охотничий инстинкт, и как задал трёпку самому младшему и самому нахальному, когда тот вознамерился исследовать трубу на стене и, вцепляясь коготками в полусгнившие стойки деревянного стеллажа, вскарабкался наверх.

Это маленький и нахальный стоял теперь посреди комнатушки и смотрел на ту самую трубу. За минувшие годы стеллаж окончательно развалился, но для взрослого кота добраться до воздуховода в один прыжок не составило труда. Протиснувшись между ржавыми лопастями, полосатый пошёл по трубе, сначала тянувшейся словно бы в никуда, но постепенно начавшей забирать вверх, всё выше и выше, пока чуткие кошачьи усы не уловили дуновение свежего влажного ветерка из ночного парка. Впереди замаячили прутья решётки, с виду толстые и прочные, но от толчка мохнатого лба рассыпавшиеся на мелкие кусочки ржавого железа. Кот осторожно выбрался через пролом наружу – и оказался на узеньком каменном пятачке у похожей на бойницу отдушины, выходившей в крепостной ров метрах в десяти над землёй.

Отвесная стена и асфальт пешеходной дорожки внизу не оставляли никакой надежды на мягкий прыжок. Полосатый примерился несколько раз, но, поняв, что спуститься отсюда невозможно даже с кошачьей ловкостью, жалобно мяукнул. Говорят, что суровые божества маленьких лохматых бродяг дают им девять жизней именно затем, чтобы после не отвечать на мольбы. Семь своих жизней кот уже оставил позади, а предстоящий прыжок грозил обойтись в две последних. Полосатый снова примерился к старой стене, где грубо отёсанные массивные камни перемежались полосами осыпающейся кирпичной кладки – и снова отчаянно мяукнул.

Может быть, суровые божества в первый и единственный раз смягчились. Или они изначально записали то, что должно было произойти в судьбе бывшего уличного котёнка – удачу, сродни той, которая однажды привела его из переулков в собственный дом. Но на пешеходной дорожке послышались неспешные шаги, и из-за углового бастиона появился мужской силуэт: длинное пальто и шляпа с мягкими полями, под которой равномерно вспыхивал огонёк курительной трубки. Кот замер на выступе, настороженно всматриваясь в прохожего, а мужчина тем временем поравнялся с отдушиной и, остановившись, поднял голову вверх, спокойно разглядывая едва различимый в лунном свете кошачий силуэт на фоне тёмного провала.

– Привет, братец, – раздался бархатистый низкий голос, отдалённо напоминавший кошачье мурлыканье. – Эх, бедолага…

Полосатый молчал. Прохожий вынул изо рта трубку, перевернул и осторожно постучал ею о стену, вытряхивая пепел и последние искорки. Затем спрятал трубку в карман пальто и, протянув к коту руки, велел:

– Прыгай.

Полосатый жалобно мяукнул, переступая на месте лапами.

– Прыгай, говорю. Давай.

Кот прыгнул. Почувствовал толчок, когда его подхватили руки в кожаных перчатках – и повис на них с колотящимся от