Я – Легенда! Книга IV - Жорж Бор

нём казалась абсолютной: длинный плащ, перчатки, глухая водолазка под самое горло. Единственным, что нарушало этот мрачный образ, был золотой знак судьи на лацкане, горевший ровным и холодным светом чистейшей кристаллической связи.

На светлейших князей, идущих по пути силы, чьи лица уже частично потеряли сходство с человеческой структурой, впуская под кожу кристаллическую связь, судья похож пока не был. Потому что стоял лишь в начале того же пути, но каждый в этом зале знал, куда путь этот ведёт, ибо видел приметы.

Из-под края водолазки, у самой шеи, выступали и уходили вверх, под волосы, тонкие, чуть светящиеся голубым энергоканалы, вросшие в кожу наподобие татуировок. И та же вязь, о чём знали здесь все, покрывала его ладони под чёрной кожей перчаток. Перчатки судья снимал лишь тогда, когда собирался… воздействовать, и как именно он это делает, главы великих родов знали слишком хорошо.

Знали не понаслышке. Ещё до совета, за закрытыми дверями, судья сегодня уже снимал перчатку для допроса наследника мёртвого графа Овчинникова. Голая ладонь судьи, легшая молодому Овчинникову на голову, вынула из него всё, что требовалось, вырывая показания через боль, которую не передать словами и которую выдерживает не всякий рассудок. И да, похоже, что рассудок Виктора Алексеевича… не выдержал.

И теперь то, что осталось от молодого графа Овчинникова, бывшего ещё недавно самоуверенным виконтом, гонявшим скаутов по пустошам, как пушечное мясо одним своим словом, сидело в дальнем углу зала, на стуле, который кто-то заботливо отодвинул подальше от общего полукруга, и пускало тонкую нитку слюны на воротник дорогого костюма.

Кажется, он всё же был не вполне безумен, время от времени по его пустому лицу пробегала вполне осмысленная судорога, губы начинали двигаться, и тогда он вполголоса бормотал что-то бессвязное, из чего никто не мог разобрать ни слова. Что именно судья вынул из его разума там, за закрытой дверью, не знал никто из сидящих. Они видели только результат этих… манипуляций, и результат этот теперь пускал слюни у всех на виду.

Из-за этого… тела, главы великих родов чувствовали себя в зале откровенно неуютно. Да, они говорили ровно, они улыбались, где полагалось, они безупречно соблюдали этикет, но всякий раз, когда пауза затягивалась, взгляд то одного, то другого сам собой скашивался в дальний угол, к слюнявому Овчинникову, и по лицам высших аристо Маосковского полиса пробегала тень. Похоже, прямо сейчас, каждый из могущественных глав родов примерял тот угол и тот стул на себя…

И судья это видел. Скорее всего, ради этих взглядов он и посадил сломленного графа именно здесь, на виду, вместо того чтобы убрать его с глаз долой, и потому молчал, с мрачным удовлетворением наблюдая за происходящим. Подобная демонстрация обходилась дешевле любых угроз и запоминалась куда крепче.

— Итак, господа, — произнёс он наконец негромко и ровно. — Я прибыл разобраться в прискорбном деле рода Овчинниковых. Мятеж в столичном секторе, гибель главы великого рода. Согласитесь, для города, что зовёт себя сердцем полисов, история некрасивая.

— Прискорбная история, Ваше высокопревосходительство, — мягко согласился князь Болотов Александр Игоревич, и склонил голову ровно настолько, насколько требовалось, и ни на волос ниже. — Мы сами были потрясены. Фёдор Григорьевич, при всех наших с ним разногласиях, был одним из нас.

— Был, — не стал спорить судья. — А теперь его нет, зато есть его наследник, из которого, признаться, вышел собеседник неважный, — он позволил себе едва заметную паузу, во время которой Овчинников в углу как раз забормотал что-то неразборчивое. — Это уже в прошлом. А меня больше интересует настоящее, в котором есть некий дикий барон, поднявшийся у ваших границ так стремительно, что я невольно задаюсь вопросом, отчего никто из вас не счёл нужным упомянуть о нём в своём прошении?

Вот здесь и начался тот дипломатический «танец», ради которого главы великих родов и оттачивали десятилетиями своё искусство. Одной единственной фразой судья показал, ЧТО ИМЕННО его интересует больше всего в настоящий момент.

Завязался осторожны диалог и… никто из них не солгал прямо, потому что лгать судье с печатью государя означало искать смерти, но и правды никто не сказал, потому что правда эта… могла потянуть их всех разом на плаху.

Князь Космачёв заметил, что диких баронов у московских границ каждый год родится и гибнет по десятку и что уследить за всякой чёрной фамилией у них просто людей не хватит. Граф Покровский сухо прибавил, что барон, о котором идёт речь, в дела великих родов не вмешивался и границ не переступал, ну… кроме самого Овчинникова, а стало быть, и внимания высокого гостя едва ли заслуживает.

Выгораживали безродного высшие аристо полиса не из любви к нему, а из чистого расчёта, потому что стоило судье потянуть за эту ниточку, и клубок приведет в… интересные места. К примеру тот неопровержимый факт, что столицу от изумрудной заразы спас не Император, и не его легендарный остров, и даже не великие рода, которые были обязаны следить за такими ситуациями, а как раз тот самый дикий барон, о котором все они так старательно «ничего не знали».

Судья слушал их, не перебивая, и лёгкая, почти незаметная складка в углу его рта говорила о том, что каждый из этих искусных уходов от ответа он не только видит, но и заранее просчитал.

— Что ж, — сказал он, когда изящные отговорки иссякли. — Оставим пока вашего барона в покое. Я хотел бы поговорить с вами о другом, о материи, о которой в полисах знать не принято, но с вами, людьми, чья верность государю не вызывает сомнений, я могу быть откровенен. Как вы все знаете, архивы летающего острова, скажем так — внушительны. И наши аналитики давно нашли в них одну потенциальную угрозу. Старые пророчества, чистая аналитика, смесь науки и древних знаний указывают на одно и то же весьма неприятное событие. Причём, речь идет не о потенциальной войне, крупном мятеже, или межгосударственном конфликте. Речь идет о появлении одного человека. Одного конкретного человека, который может существенно подорвать порядок не только внутри нашей горячо любимой Империи, а и, возможно, во всем мире. Так или иначе, но его действия отразятся на всём человечестве. И беда в том, что эти самые действия отразятся, скажем так — резко отрицательно. Я даже бы от себя добавил — катастрофично. Я не могу