Великий Кузнец - 7 - Анри Олл

буквально по нитям: каждая линия, каждый завиток рунной вязи имели своё объяснение, как программный код, пускай мой наставник и не знал подобных понятий. Структура плетения, направление потоков маны, точка фокусировки — всё это было описано с той педантичностью, которая была свойственна моему учителю. Рядом с этой схемой, на полях, его убористым, но удивительно разборчивым почерком были сделаны заметки: «Усилить здесь», «Проверить с избытком маны», «Осторожно, отдача!». Я провёл пальцем по этим строкам, чувствуя шероховатость бумаги и лёгкую выпуклость чернил. Это была не просто книга, это был живой документ, свидетельство долгой и кропотливой работы, полной проб, ошибок и озарений.

Я читал и чувствовал, как в моём сознании начинают выстраиваться новые связи. То, что раньше казалось мне разрозненными фактами, теперь складывалось в единую, стройную картину. Я вспоминал, как работал над клинком Агнбера. Теперь же я понимал, что делал это, по сути, вслепую, и лишь благодаря своему дару, не осознавая до конца всех тонкостей процесса. «Ледяное дыхание» открывало мне глаза на те фундаментальные принципы, которые лежали в основе криомантии, и я был уверен, что, освоив их, смогу достичь гораздо больших высот и во всем остальном.

Сергей, почувствовав, что я полностью погрузился в чтение, не отвлекал меня. Он лишь иногда бросал на меня короткие взгляды, полные спокойного, терпеливого ожидания. Он понимал, что для меня эти книги — не просто развлечение, а ключ к новой силе, свидетелем и пользователем которой был и он сам, а также к новым знаниям, которые помогут мне защитить наш дом, нашу общину, наш хутор.

…

Даже после ужина, дома я продолжил листать и изучать черновик. Когда за окнами начали сгущаться сумерки, и Аня пришла, чтобы зажечь светильники, я, наконец, оторвался от «Ледяного дыхания». Глаза мои немного устали, но в груди горел огонь предвкушения. Я аккуратно закрыл книгу, провёл рукой по её обложке и убрал в свой сундук, где уже лежали «Трактат о сложных охранных печатях и рунописи» и «Основы структуры подвижных магических механизмов». Теперь у меня была полная библиотека, целый арсенал знаний, который мне предстояло освоить.

Я вышел во двор. Небо окрасилось в глубокие, насыщенные оттенки пурпура и фиолетового. В вышине, одна за другой, начинали загораться голубые звёзды, их мерцающий свет казался особенно ярким и чистым в прохладном вечернем воздухе. С речки, что протекала неподалёку, тянуло свежестью. Я глубоко вдохнул полной грудью, чувствуя, как напряжение этого долгого, насыщенного событиями дня постепенно отпускает меня. На хуторе царила тишина, нарушаемая лишь стрёкотом сверчков да отдалённым лаем какой-то собаки. Я обвёл взглядом свой дом, кузню, баню, хлеб, колодец, мелкий заборчик — всё это было моим, нашим.

День действительно близился к своему концу. Но завтрашний день обещал быть не менее важным. Завтра я должен был отправиться в Библиотеку Висячих Садов, чтобы получить золотую клубную карту и начать систематическое изучение основ магической теории. Завтра я сделаю первый шаг на пути к созданию собственных охранных формаций, которые защитят мой дом от любой угрозы. Но это всё будет завтра. А сегодня, сейчас, я просто стоял, вдыхая прохладный вечерний воздух, и чувствовал глубокое, почти осязаемое удовлетворение. Я встретил Сил, что проследовала в дом и приглашала золотым взглядом пойти меня вслед за ней. На меня быстро начала накатывать невероятная усталость и сонливость. Я зевнул и пошел внутрь, погружаться в глубокую ночную дрёму.

Глава 17

Золотая карта

Я стоял у высокой стойки из морёного дуба, опираясь ладонями о её прохладную, отполированную до блеска поверхность, и не мог сдержать улыбки. Она сама собой расползалась по лицу, стоило мне только представить, что сейчас произойдёт. Пять больших серебряников (увесистые, с едва уловимым маслянистым блеском на гранях) я выложил на стойку один за другим. Каждая монета, падая на дерево, издавала глухой, солидный стук, который эхом разносился под сводами холла. Я специально не клал их стопкой, а выстроил в ряд, чтобы магистр-смотритель мог оценить полновесность платы и моё спокойное, почти торжественное отношение к этому моменту.

— Вот, — произнёс я— Это за обновление карты: с серебряной на золотую.

Амброзиус Квинт, восседавший за стойкой в своём неизменном балахоне с серебряной вышивкой по вороту, оторвался от какого-то древнего фолианта, в который он, казалось, был полностью погружён, и поднял на меня глаза. Его морщинистое лицо, обрамлённое аккуратной седой бородкой, выражало то особое, почти неуловимое любопытство, с каким учёный наблюдает за редким, но занимательным явлением природы. Он не был удивлён: нет, за те недели, что я посещал библиотеку, он успел привыкнуть к моему присутствию, как привыкают к перестуку дождя за окном. Но в его взгляде всегда читался немой вопрос, который он, будучи человеком деликатным и умудрённым опытом, никогда не озвучивал.

Я, похоже, знал о чём он думает. За последние недели я провёл в этих залах больше сорока часов. Я приходил после обеда и уходил затемно, когда часы уже отбивали для посетителей свои последние минуты. Я набирал стопки книг (по пять, шесть, иногда по семь томов за раз) и просиживал над ними в самом дальнем углу читального зала, листая страницы с той скоростью, с какой обычный человек просматривает разве что сборники детских сказок. Мой блокнот, простой кожаный блокнот с бронзовыми уголками, купленный в лавке у рыночной площади за три медяка, распух от бесконечных записей, схем и пометок, сделанных моим убористым почерком. Квинт, несомненно, замечал это. Как замечал он и то, что я всегда возвращал взятые увесистые книги через день, будто бы прочитав их от корки до корки, и брал новые. Я видел его взгляд, устремлённый на мои заколки, на мои золотые очки. Впрочем, пусть думает, что хочет.

Я достал из кармана свою старую серебряную карту (прямоугольную пластину из светлого металла с выгравированным на ней именем «Яр Громов» и номером читательского билета,) и положил её на стойку рядом с монетами. Она была уже просрочена на день. Она давало мне доступ только на первый этаж, где хранились базовые труды по всякому ремеслу, кузнечному делу, алхимии и истории. Теперь же, с золотой картой, передо мной открывался второй этаж.

Амброзиус Квинт взял серебряную карту в руки, повертел её перед глазами, словно проверяя подлинность, хотя прекрасно знал, что она настоящая, и отложил в сторону. Затем он сгрёб монеты в ладонь (его пальцы, несмотря на возраст, двигались с удивительной ловкостью) и пересчитал их, беззвучно шевеля губами.

— Пять больших