Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Масло в накатнике загустело. Он это предвидел — вернее, знал, — и приказал ещё неделю назад разбавить зимнюю смазку по норме, но норма была рассчитана на минус пятнадцать, а стояло минус двадцать шесть, и на первом же выстреле откат укоротится, и Ковалёв не мог сделать с этим ничего, кроме как предупредить расчёты.

Панорамы запотевали от дыхания и мгновенно покрывались изнутри инеем. Против этого сибиряки знали способ: дышать в сторону и протирать сухой тряпицей, ни в коем случае не мокрой и ни в коем случае не рукавом.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал ему Тюрин перед выходом, — а вы знаете, что они делают, чтобы прицел не потел?

— Ну?

— Не дышат.

— Гениально.

— Нет, вы не смейтесь. Они правда не дышат. Наводчик перед выстрелом задерживает дыхание, как охотник. Мне Плотников показал, он с Алтая, белку бил.

Ковалёв посмотрел на этого Плотникова — здоровенного, спокойного, лет тридцати пяти — и записал себе в тетрадь ещё один пункт, которого не было ни в одном наставлении.

Перед выходом Сычёв обошёл батарею с проверкой, которую сам же и придумал и которую называл смотром ног.

Он останавливал каждого, заставлял поднять сапог и смотрел на портянку. Сибиряки этот смотр проходили молча и с достоинством. Москвичи из ноябрьского пополнения проходили его плохо.

— Это что? — спросил старшина у худого паренька из последней партии.

— Портянка, товарищ старшина.

— Это тряпка. Портянка так не наматывается. Ты в ней час походишь, она сползёт в комок, и ты мне к утру пальцы отморозишь. Разувайся.

— Так холодно же!

— Раз-увайся.

И на морозе, под фонарём, старшина Сычёв, сорока с чем-то лет, кавалер медали «За боевые заслуги», второй командир взвода по личной ведомости Ковалёва, полторы минуты наматывал портянку восемнадцатилетнему бойцу — показательно, медленно, объясняя каждое движение.

— Гляди. Ногу ставишь сюда, к краю. Тянешь на подъём. Без складок, складка — это мозоль, мозоль на морозе — это гангрена. Заворачиваешь. Хвост под пятку. Понял?

— Понял.

— Не понял. Сам мотай.

Тот мотал. Трижды.

Ковалёв смотрел на это и думал, что за все свои двадцать лет службы он видел много хороших старшин, но такого хозяина — ни одного, и что вся эта война, если посмотреть на неё снизу, состоит из портянок, сухарей и того, кто именно за ними следит.

Второй сюрприз старшина преподнёс на привале, на середине пути.

Он остановил повозку, откинул мешковину и объявил:

— Батарея! Чай!

Чай был из сушёной моркови — той самой, которую он добыл неизвестно где неделю назад, — заваренный в двух вёдрах на костре под навесом из плащ-палаток и разбавленный из фляги чем-то, что старшина назвал «для сугреву, по десять грамм, я мерил».

Пили из кружек по очереди, обжигаясь, стоя, на двадцати шести градусах, под чёрным небом с крупными зимними звёздами.

— Товарищ старшина, — сказал Лапин, — а мне?

— Тебе чаю.

— А для сугреву?

— А тебе, Лапин, семнадцать лет, — сказал Сычёв, — и с тобой мы этот вопрос уже трижды обсуждали, и всякий раз ты его проигрывал.

Он подумал и добавил в кружку Лапина ложку сахара — сахар в дивизионе был редкостью большей, чем спирт.

— На. И скажи спасибо, что живой.

Морковный чай оказался сладковатым, странным и удивительно хорошим. Ковалёв выпил свою кружку до дна, чувствуя, как тепло идёт от желудка к рукам, и подумал, что в прошлой жизни за такой чай в кафе брали бы деньги и называли бы его как-нибудь по-модному.

Восемнадцать километров по заснеженной дороге они шли четыре часа.

Дорога была накатана, но узка, и на ней уже стояло всё, что обычно стоит на дороге в ноябре сорок первого: обозы, грузовики, санитарные повозки, зенитная батарея без тягача. Проталкивались, объезжали по обочине, дважды вытаскивали орудия из кюветов на руках.

Ковалёв шёл рядом с первым орудием, отморозил щёку и узнал об этом от Сычёва, который молча остановил его, снял рукавицу и растёр ему пол-лица снегом — грубо, до боли.

— Товарищ старший лейтенант, вы за собой не следите.

— Некогда.

— Некогда, — согласился старшина. — А без щеки ходить потом всю жизнь придётся.

К деревне Кузнецово они вышли в семь утра, в темноте, и там началось то, к чему Званцев его предупреждал и к чему всё равно нельзя было подготовиться.

Никто ничего не знал.

Стрелковый полк, которому их придали, за ночь потерял связь с двумя батальонами. Командир полка был контужен и лежал. Начальник штаба разговаривал одновременно с четырьмя людьми и на пятого, то есть на Ковалёва, у него не осталось ни секунды.

— Немец где? — спросил Ковалёв.

— Там, — сказал начштаба и махнул рукой на запад.

— Конкретнее.

— Конкретнее не знаю. Вчера был в Хлебникове. Ночью, говорят, вышел к оврагу. Танки видели, сколько — не знаю. Ставьте пушки где хотите, только чтоб дорогу закрыли.

Карта у Ковалёва была. Карта была двухвёрстка, и на ней всё было нарисовано: деревня, дорога, овраг, отметка 172,4, лес.

Местность он видел первый раз в жизни, в темноте, при минус двадцати шести, и до рассвета оставалось полтора часа.

Он взял Тюрина, Плотникова и пошёл смотреть.

Полтора часа — это очень мало. Он прошёл дорогу от околицы до поворота, прикинул сектора, нашёл два места для орудий: одно на скате у крайних изб, другое — за каменным фундаментом сгоревшей риги, с фланговым огнём вдоль дороги. Третье и четвёртое поставил уступом назад, прикрывать выход из деревни.

Овраг он посмотрел тоже. Овраг шёл с северо-запада, глубокий, заснеженный, и упирался в деревню у крайних дворов. Ковалёв прошёл по его краю метров триста, посветил фонариком вниз, увидел крутые стенки, глубокий снег, кусты — и сделал вывод, который в другой раз, летом, при свете дня, проверил бы ногами.

Танк здесь не пройдёт.

Вывод был правильный ровно наполовину, и вторую половину он узнал через три часа.

Немцы начали в десять, когда рассвело.

Первое, что увидел Ковалёв в бинокль, было то, чего он ждал с октября и о чём читал ещё в той жизни: немецкая пехота шла по снегу в бабьих платках.

Не вся. Но многие: платки поверх пилоток, завязанные под подбородком, поверх шинелей