Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Про то, что зимой проходимость меняется на обратную: летние непроходимые места — овраги, ручьи, болота, поймы — при устойчивом морозе становятся дорогами, и всякий раз, входя на незнакомую местность зимой, надо пересматривать всю оценку заново, ногами, а не глазами.

Про то, что резерв, брошенный на чужой участок, обязан выделять на разведку местности не то время, которое остаётся, а то, которое нужно, — и если его нет, то первое, что надо разведать, это не сектора, а подходы.

Про смазку, разбавленную по норме для минус пятнадцати.

Про рукавицы, панорамы и про то, что наводчик перед выстрелом должен задерживать дыхание, как охотник на белку.

Про то, что немцы теперь ходят в бабьих платках и что это не смешно, а означает только одно: они будут драться злее, потому что отступать им в такой одежде некуда.

И в самом конце, отдельной строкой, он подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе по-прежнему не разрешал:

Местность не знал.

Глава 17

Приказ на наступление читали вслух шестого декабря, в семь утра, при тридцати одном градусе мороза.

Читал начальник штаба дивизиона, стоя перед строем без рукавиц, и голос у него срывался — не от волнения, а потому что на таком морозе голос садится за минуту.

Ковалёв стоял в строю и слушал.

Он знал эту дату четыре месяца. Он знал её так же твёрдо, как своё имя: пятое-шестое декабря, контрнаступление под Москвой, Западный фронт, Калининский, Юго-Западный. Он думал про этот день в июле, в воронке, разглядывая чужие молодые руки. Он думал про него в августе, в сарае при коптилке, раздавая четыре листка. Он думал про него в октябре, лёжа в мокром папоротнике и слушая, как умирают люди, у которых сломалась пружина.

И вот теперь приказ читали вслух, и у Ковалёва, командира первой батареи двадцать девятого отдельного противотанкового дивизиона, дрожали руки, и не от мороза.

Рядом стоял Лапин и беззвучно шевелил губами, повторяя за читающим. Стоял Тюрин, серьёзный, как на экзамене. Стоял Сычёв — прямо, руки по швам, глядя поверх голов, и лицо у него было такое, будто ему только что вернули давний, безнадёжный долг.

Наступать было тяжело так, как Ковалёв не ожидал.

Он читал про декабрь сорок первого много и знал цифры, но цифры не передают снега.

Снег был по пояс, а в лощинах по грудь. Дороги, которых на карте было три, на местности превратились в одну, потому что две замело. Сорокапятку по такому снегу не катят — её несут, или ставят на волокушу, или тянут в шесть лошадей, которые проваливаются и рвут постромки.

Первые двое суток батарея прошла девять километров.

Пехота шла в белых маскировочных халатах — их выдали не всем, а половине, и на снегу это выглядело так, будто по полю движется цепь из белых пятен и чёрных дыр. Чёрные дыры — те, кому халатов не досталось, — умирали чаще.

Немцы отходили не бегом. Они отходили грамотно, огрызаясь, оставляя в каждой деревне заслон с пулемётами и парой танков, — и каждую такую деревню приходилось брать заново, по колено в снегу, на открытом, под кинжальным огнём из-под изб.

И всё-таки они отходили.

Первую немецкую могилу батарея увидела на второй день.

Она стояла у обочины: аккуратный холмик, крест из двух связанных берёзовых жердей, а на кресте — каска. Рядом ещё одна, ещё, ещё — целый ряд, штук сорок, ровными шеренгами, с дистанцией, как на плацу.

— Гляди-ка, — сказал кто-то из молодых. — По линеечке.

— У них всё по линеечке, — отозвался Сычёв.

Ковалёв прошёл вдоль ряда и остановился у крайнего креста. На каске была вмятина, а на жерди химическим карандашом, уже расплывшимся, что-то написано по-немецки.

Он немецкого не знал — вернее, знал слов тридцать, из школьного курса своей первой жизни, — и разобрал только дату: 1941.

За спиной остановился Тюрин.

— Товарищ старший лейтенант, а чего это они хоронят так… старательно? У них же отход, им бежать надо.

Ковалёв ответил не сразу.

— Потому что они пока считают, что это их земля, — сказал он. — Кладбище ставят там, где рассчитывают остаться. Когда побегут по-настоящему, хоронить перестанут.

Через месяц он проверит эту мысль на местности и убедится, что она верна. Немецкие кладбища кончатся у Рузы. Дальше на запад пойдут просто мёртвые, сложенные у дорог штабелями, потому что мёрзлую землю рыть некому и нечем.

На третьи сутки, у деревни Игнатьево, батарея вышла на дорогу, по которой немцы отступали ночью, и Ковалёв увидел то, ради чего, наверное, стоило пережить октябрь.

Дорога стояла.

Она стояла вся, на два километра: грузовики, легковые машины, штабные автобусы, тягачи, полевые кухни, повозки, мотоциклы. Часть — брошенная из-за нехватки горючего, часть — просто не заведённая на морозе. Двигатели, залитые летним маслом, при тридцати градусах не заводились, а тащить всё это было нечем, потому что лошадей у них было мало, а те, что были, пали.

Между машинами лежали трупы — и наши, и их, — и валялось имущество, которое обычно не бросают: чемоданы, ящики с бумагами, посуда, чья-то виолончель в футляре.

Ковалёв шёл вдоль этой дороги, и его догоняло воспоминание, от которого хотелось закрыть глаза.

Октябрь. Большак на восток. Полуторка с распахнутыми дверями, из которой ветер разносит по кювету архивные папки с чьими-то фамилиями. Гаубица на тракторе без горючего, и расчёт, сидящий рядом на станинах, потому что бросить не может, а везти нечем.

Всё то же самое. Только наоборот.

Он не почувствовал торжества. Он почувствовал — и запомнил это чувство надолго — облегчение такой силы, что заболело в груди.

— Товарищ старший лейтенант! — заорал издалека Лапин. — Смотрите!

Он стоял у брошенной немецкой полуторатонки и держал в руках что-то белое.

— Валенки! Наши, товарищ старший лейтенант! У них тут наши валенки, целый ящик!

Сычёв подошёл, отобрал у него один валенок, осмотрел, понюхал зачем-то и вынес заключение:

— Не наши. Румынские, что ли. Из войлока плохого.

— Так они ж…

— Они, Лапин, ноги себе спасали, — сказал старшина. — Пошили себе из чего было и повезли. Только поздно повезли. — Он подумал и распорядился: — Забирай ящик. Пригодятся.

— Кому пригодятся?

— Раненым в валенках теплее, чем в сапогах. — Сычёв обернулся к Ковалёву. — Товарищ старший лейтенант, разрешите взять три ящика: валенки, консервы