Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Про овраг он рассказал честно, назвав это своей ошибкой и назвав цену: семь человек и орудие.

Когда он закончил, в зале с полминуты молчали.

Потом поднялся полковник — пожилой, с академическим значком, с той особой сухой отчётливостью в речи, по которой Ковалёв безошибочно узнал преподавателя.

— Товарищ старший лейтенант. Вопрос. Вы предлагаете отказаться от фронтального огня противотанковых орудий. Но существующие наставления предусматривают…

— Существующие наставления, товарищ полковник, писались, когда танк был тонкий, — сказал Ковалёв. — Танк изменился. Немецкий средний танк в лоб мою сорокапятку держит с четырёхсот метров, а некоторые модификации — и с двухсот. Я не предлагаю отказаться от наставления, я предлагаю его дописать: фронтальный огонь по броне допустим только на дистанции, где мы уверенно пробиваем, а таких дистанций у сорокапятки осталось мало.

— Тогда чем воевать?

— Флангом, — сказал Ковалёв. — И семьдесят шестым миллиметром. Дивизионная пушка на прямой наводке решает все эти вопросы, и я знаю, что она дорога, и что её не хватает, и что штат не позволяет. Но противотанковая оборона, товарищ полковник, будет уходить в более крупный калибр. Это неизбежно.

Он сказал это и внутренне поморщился, потому что знал, насколько это неизбежно: ЗиС-3, ЗиС-2, потом пятьдесят седьмые и сотые, потом самоходки, и вся эта эволюция была ему известна на десять лет вперёд, а сказать он мог только «неизбежно».

Полковник посмотрел на него внимательно.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Из арифметики, — сказал Ковалёв. — Броня растёт быстрее, чем наша бронепробиваемость. Это видно по трофейным машинам за полгода. Значит, разрыв будет расти, значит, придётся увеличивать калибр и скорость снаряда, другого выхода нет.

В перерыве к нему подошёл человек в штатском пальто поверх формы, назвался — инженер-полковник из отдела боевой подготовки, — и сказал прямо:

— Товарищ Ковалёв, у нас к вам предложение. Оставайтесь.

— В каком смысле?

— В прямом. Нам нужен человек с фронта, который умеет писать. Не отчёты — наставления. Ваши «Указания» ходят по трём фронтам, вы это знаете?

— Их составлял начальник артиллерии дивизии подполковник Званцев.

— Их составляли вы, — спокойно сказал инженер-полковник. — Званцев, кстати, так и говорит всем, кто спрашивает. Он вас не присвоил, он вас прикрыл, а это разные вещи. — Он помолчал. — Должность — старший инструктор отдела. Звание — капитан сразу, дальше по выслуге. Работа: сбор материала, поездки на фронты, разработка наставлений. Питание по третьей норме, комната в общежитии на Соколе. Подумайте до завтра.

В Москве его поставили на довольствие и выдали талоны в столовую Наркомата обороны, и вот там, в столовой, с ним случилось то, чего он не ожидал от себя совершенно.

Ему дали суп с мясом, кашу с котлетой, компот и белый хлеб.

Настоящий белый хлеб. Не мёрзлый, не рубленный топором, не подсушенный до состояния кирпича, а мягкий, тёплый, нарезанный ломтями, — и Ковалёв, взяв ломоть в руки, вдруг обнаружил, что сидит и нюхает его, как дурак, посреди зала, где обедают полковники.

Он съел всё, вычистив тарелки, и потом ещё минут пять сидел, приходя в себя.

Потом попросил у раздатчицы бумагу.

— Зачем вам, товарищ командир?

— Хлеб завернуть.

— Так вам ещё дадут, тут же не по карточкам.

— Мне не сейчас, — сказал Ковалёв. — Мне с собой.

Она посмотрела на него — на телогрейку, на щёку — и молча дала ему газету и ещё полбуханки сверх нормы, и он завернул хлеб и увёз его в батарею, и там его делили на семьдесят человек по кусочку, и Лапин свой кусок не съел, а нюхал, и над ним смеялись, и он всё равно нюхал.

В том же зале Ковалёв во второй раз в жизни увидел настоящий чай с сахаром в стакане с подстаканником и услышал разговор двух командиров за соседним столом — о том, что в Куйбышеве в театре дают «Онегина» и что билеты не достать.

Он слушал этот разговор с ощущением, что подглядывает в чужое окно.

Где-то в двухстах километрах западнее сидели в снегу его семьдесят человек. Между этими двумя мирами было четыре часа езды и пропасть, которую невозможно ни объяснить, ни отменить, и Ковалёв, повоевавший к тому времени полгода, отлично понимал, что оба мира нужны и что без Куйбышева с «Онегиным» не будет и снарядов. Понимать он это понимал.

А хлеб всё равно завернул.

Ковалёв думал не до завтра. Он думал весь остаток дня и всю ночь, и это была самая тяжёлая ночь после Вопца.

Потому что он хотел согласиться.

Он хотел этого так, что стыдно было признаться самому себе. Не из-за тепла, не из-за третьей нормы и не из-за комнаты. А потому, что там, в этом здании, лежала возможность сделать то, ради чего, если разобраться, его сюда и швырнуло: размножить систему. Не батарею — армию. Написать наставление, которое пойдёт в сто тысяч экземпляров, и спасти этим не одиннадцать человек, а тысячи, которых он даже не увидит.

«Меня физически мало», — сказал он когда-то Тюрину. Здесь его становилось много.

Против этого у него было ровно два довода.

Первый: наставление пишется из опыта, а опыт кончается в тот день, когда ты уезжаешь с фронта. Через полгода он будет пересказывать зиму сорок первого людям, воюющим летом сорок второго, и они будут вежливо слушать инструктора из управления, который последний раз стрелял в январе.

Второй он понял только к утру, и от него стало холодно.

Тыл — это время.

На фронте никому некогда: Оганян в Кубинке разбирался с ним двадцать минут, потому что за дверью стояла тысяча человек. А здесь, в Москве, на должности старшего инструктора отдела боевой подготовки, его личное дело возьмёт кадровик, у которого есть стол, лампа и рабочий день. Он отправит запрос в Волковыск. Он отправит запрос в архив выпусков училищ. Он найдёт — не сразу, за полгода, — что лейтенант Ковалёв В. А., 1918 года рождения, окончил такое-то училище и что там его помнят другим. Или не помнят вовсе.

И тогда всё, что он написал и напишет, станет уликой.

Утром он пришёл к инженер-полковнику и отказался.

Тот выслушал, покивал и спросил только:

— Причина?

— Я вам за полгода стану бесполезен, — сказал Ковалёв. — Инструктор без свежего фронта — это человек, который пересказывает прошлогоднюю