Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Один раз он всё-таки сказал:

— А я мороженое любил. Пломбир, в стаканчике вафельном.

И все замолчали, потому что мороженое из этой землянки было дальше, чем баранина.

За неделю до Черново в батарею приехала кинопередвижка.

Приехала она вечером, на санях, в составе одного пожилого киномеханика и одного ящика с аппаратом, и привезла картину «Свинарка и пастух», выпущенную в ноябре и обошедшую к февралю половину Западного фронта.

Смотрели в сарае, повесив простыню на стену. Народу набилось человек полтораста — вся батарея и полроты соседей. Сидели на снарядных ящиках, на брёвнах, на полу, дышали, и от дыхания на простыне оседала изморозь, и картинка шла сквозь пар.

Полтора часа никто не курил и не кашлял.

На экране была довоенная страна: ярмарка, Москва, ВСХВ, фонтаны, толпы, песни, и всё это было снято летом, в цвету, при таком количестве еды на прилавках, что зал в какой-то момент начал смеяться — не над фильмом, а над самой этой едой.

Лапин смотрел не отрываясь, приоткрыв рот.

— Товарищ старший лейтенант, — спросил он в темноте, — а такое правда было?

— Было, — сказал Ковалёв.

— И опять будет?

Ковалёв ответил не сразу, потому что честный ответ был длинный: будет, но не такое; будет через много лет; будет с очередями, с карточками, отменёнными в сорок седьмом, с бараками, с целым поколением мужчин, которых не будет вовсе, потому что они лежат здесь, под Гжатском, и будут лежать ещё восемьдесят лет ненайденные.

— Будет, — сказал он. — Обязательно будет.

И это была правда — просто не вся.

После сеанса киномеханик, ужиная у них в землянке, рассказывал, где был и что видел, и сказал одну вещь, которую Ковалёв запомнил:

— Я, товарищи командиры, вожу эту катушку с ноября. Двести сеансов. И знаете, что я приметил? Смеются везде одинаково, в одних и тех же местах. А плачут — по-разному. Кто на песне, кто на ярмарке, кто просто так. Я уж и угадывать перестал.

Деревню Черново атаковали шесть раз.

На седьмой раз Ковалёва вызвали в штаб стрелкового полка, и командир полка — майор, немолодой, с серым от бессонницы лицом, — сказал ему:

— Завтра восьмая. Выкатывай свои пушки на прямую, к самой околице, и бей по избам, пока пехота не войдёт.

— Товарищ майор, разрешите доложить.

— Докладывай.

— Сорокапятка по срубу с земляной засыпкой не работает. Я вам за шесть атак расстрелял двести восемьдесят снарядов, и ни одна изба не разрушена. Снаряд входит в бревно и рвётся снаружи. Мне нужен калибр семьдесят шесть, а лучше сто двадцать два, и тогда я вам эту деревню сожгу за час.

— Нет у меня ста двадцати двух. Есть ты.

— Тогда предлагаю иначе. — Ковалёв положил на стол свою схему, которую готовил третью ночь. — Ночью, без артподготовки, двумя ротами в обход с северо-запада, по лощине. Лощина простреливается только с одного пулемёта, я его знаю и сниму до атаки. Мои орудия — на прямую, но не на околицу, а на фланг, и открывают, только когда пехота войдёт в деревню, — по избам, из которых будут отходить.

Майор посмотрел на схему.

Он смотрел на неё довольно долго, и Ковалёв успел поверить.

— Хорошая схема, — сказал майор. — Правильная. Сроки, старший лейтенант.

— Сутки на подготовку.

— Суток нет. — Он отодвинул схему. — Мне приказано взять Черново завтра. Не через сутки. Завтра. Приказ подписан не мной и не в этой избе. Скажешь — я его нарушу и меня расстреляют, а деревню всё равно возьмут послезавтра, потому что послезавтра сюда придёт другой майор и ему прикажут то же самое.

Он налил себе воды и выпил.

— Выкатывай пушки, Ковалёв. Я тебя очень прошу.

Восьмую атаку начали в девять утра, при ясном небе и двадцати градусах мороза.

Батарея выкатилась на руках на четыреста метров от околицы — ближе не позволяло открытое поле, — и открыла огонь по избам, из которых били пулемёты.

Первые двадцать минут прошли, как всегда: снаряды входили в брёвна, рвались снаружи, брызгали щепой и снегом, пулемёты замолкали на минуту и начинали снова.

Потом немцы подтянули миномёты.

Ковалёв ждал этого и знал точно, откуда будут бить, потому что за шесть предыдущих атак немецкая батарея работала с одной и той же позиции — из-за церкви, с закрытой, на километр триста. Он трижды докладывал об этом в полк и трижды получал ответ, что подавить нечем.

Первая серия легла с недолётом, вторая — с перелётом.

— Вилка! Первое, третье — смена позиции! Второе — прикрывает!

Расчёты вцепились в станины. Снег был по колено, орудия шли тяжело, и в эти секунды Ковалёв, стоя за щитом второго орудия и глядя на дорогу, впервые за войну поймал себя на том, что не считает, а просто ждёт.

Мина легла у первого орудия.

Он увидел это боковым зрением и по тому, как встал снег, понял всё сразу — как понимал каждый раз с июля.

Лапин лежал в трёх шагах от станины, лицом вниз, и когда его перевернули, стало ясно, что помочь нельзя.

Он был жив ещё минуты полторы. Он смотрел мимо Ковалёва, куда-то вверх, и, кажется, не понимал, что произошло, и один раз, отчётливо, сказал:

— Товарищ старший лейтенант, я довернул.

— Довернул, — сказал Ковалёв. — Правильно довернул.

Больше он ничего не сказал.

Черново взяли через два дня — ночью, двумя ротами, в обход с северо-запада, по лощине.

Ковалёв узнал об этом от связного и не почувствовал ничего, кроме тяжёлой, глухой усталости. Он сходил, посмотрел на деревню. В ней было двенадцать целых изб и восемьдесят три немецких трупа. Наших положили за восемь атак, по подсчётам полкового писаря, около девятисот.

Вечером он сел писать письмо.

Он делал это в первый раз. До сих пор письма семьям писал Дорош, а Ковалёв диктовал, сидя рядом у костра, и это оказалось, как выяснилось теперь, совсем другим делом.

Он взял чистый лист, вывел «Здравствуйте» — и остановился.

Он не знал имени. Он знал, что у Лапина есть мать, и что она живёт в Иванове, и что Лапин ей писал, и что адрес есть у Сычёва в тетради. Имени он не знал.

Он не знал, как её называть.

Он не знал, что вообще пишут в таких