Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Ковалёв слушал.

— Летом будет плохо, — сказал Званцев. — Не здесь. Здесь мы стоим, здесь фронт устоялся, здесь ничего не будет. Плохо будет на юге. — Он затянулся. — Я не пророк, я просто вижу карту и вижу, что они не полезут второй раз на Москву, а полезут туда, где нефть и хлеб. И летом сорок второго нам с тобой будет так же весело, как в июле сорок первого, только теперь мы уже не имеем права быть такими дураками.

Ковалёв молчал.

Он мог бы сейчас назвать даты. Он мог бы сказать: Харьков, май, окружение; Воронеж, июль; Сталинград, август; и назвать номера армий, и назвать цифры потерь, и это всё лежало у него в голове, ровно и подробно.

Он сказал другое:

— Согласен, товарищ подполковник.

— Вот и славно, — сказал Званцев. — Поэтому готовь дивизион не к обороне рубежа, а к манёвру. Твоё дело летом будет — успевать. Приезжать раньше, чем немец, на то место, где он ещё не был. Понял?

— Понял.

— И вот ещё что. — Званцев поднялся. — Ты, Ковалёв, за девять месяцев из лейтенанта стал командиром дивизиона, и это ненормально. Так растут только в двух случаях: когда человек очень хорош или когда вокруг очень плохо. У нас с тобой оба случая сразу. Так что не заносись и не удивляйся, если тебя после войны спросят, каким это образом.

Он протянул левую… правую — единственную руку.

— Живи, старший лейтенант.

Дивизион Ковалёв принял одиннадцатого мая.

Двенадцать орудий: восемь ЗиС-3 и четыре сорокапятки, оставленные по штату для лёгких задач. Двести шестьдесят человек. Тюрин — командир первой батареи. Сычёв — старшина дивизиона, что было явным нарушением всех штатов и что Ковалёв пробил через кадры с боем.

Он принимал дивизион на поляне у деревни Тропарёво, при построении, и, стоя перед двумя с половиной сотнями людей, вдруг очень отчётливо вспомнил другое построение: сарай, две коптилки, двадцать один человек и четыре листка бумаги, исписанные круглым почерком с наклоном влево.

Из тех двадцати одного здесь стояли двое: Сычёв и Хамидуллин.

Он произнёс короткую речь — про то, что впереди лето, что летом будет тяжело и что дивизион будет не сидеть, а ездить. Потом раздал командирам батарей по одному листку: «Указания», переписанные и дополненные всем, что он узнал за зиму, — снежные брустверы, смазка по термометру, проходимость оврагов в мороз, запрет использовать сорокапятку против срубов, ночная разведка местности ногами, а не глазами.

— Первый пункт читаю вслух, — сказал он. — Остальные прочтёте сами.

И прочёл — тот же самый, что читал в сарае в августе:

— Командир орудия — не наводчик. Командир орудия смотрит на поле, а не в панораму.

Вечером он сидел на бруствере, смотрел, как над лесом садится солнце, и слушал, как внизу, у кухни, ругаются из-за очереди. Пахло молодой листвой, гарью от кухни и мокрой землёй. Где-то далеко, на западе, лениво постукивало.

Он достал тетрадь.

Она была уже третья по счёту: первая, лейтенантская, размокла в октябре и стала нечитаемой, вторую он исписал за зиму. В этой было ещё много чистых страниц.

Он записал про хвойный настой, с пропорциями и сроками. Записал про приёмку новой матчасти и про то, что заводской брак весной сорок второго встречается чаще, чем осенью сорок первого, и что принимать надо въедливо. Записал совет Званцева про манёвр, потому что совет был правильный.

Про Шейкина и про его последний совет он записывать ничего не стал.

А потом подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе по-прежнему не разрешал:

Дивизион принял.

Глава 21

Приказ на погрузку пришёл двадцать восьмого июня, и в нём не было сказано, куда.

Это само по себе означало многое. Ковалёв прочитал бумагу дважды, посмотрел на номер станции назначения — станция называлась «распоряжение представителя фронта» — и понял, что их везут туда, где горит.

Он знал, где горит. Двадцать восьмого июня началась немецкая операция, которую в его прошлой жизни изучали под названием «Блау», и через две недели немцы будут в Воронеже, а через полтора месяца — на Дону, и ещё через месяц начнётся то, ради чего вся эта война потом получит своё главное имя.

Он сложил приказ и пошёл поднимать дивизион.

Грузились в Дорохове двое суток.

Двенадцать орудий, восемнадцать повозок, шестьдесят четыре лошади, двести шестьдесят человек, боеприпасы, кухни, имущество. Ковалёв руководил погрузкой лично, потому что грузить артиллерию на платформы — работа, где ошибка стоит орудия: неправильно закреплённая пушка на первом же перегоне срывается и уходит под откос вместе с платформой.

Сычёв в эти двое суток вёл себя странно.

Он появлялся, исчезал, что-то организовывал в стороне, и на третий день, когда состав был почти сформирован, Ковалёв обнаружил в хвосте эшелона две платформы, забитые под завязку… лесом.

Брёвнами. Жердями. Досками от разобранного сарая. Кольями. Двумя связками горбыля. Тремя рулонами толя, снятого явно с какой-то крыши.

— Старшина.

— Я.

— Что это?

— Имущество, товарищ старший лейтенант.

— Это не имущество, это лесопилка. Сычёв, у нас лимит на платформы. Я за эти две буду объясняться с комендантом станции.

Сычёв посмотрел на него тем самым взглядом — терпеливым взглядом человека, объясняющего очевидное.

— Товарищ старший лейтенант. Нас куда везут?

— Не знаю. На юг.

— Вот. — Старшина поднял палец. — А что там, на юге?

— Не знаю. Степь, наверное.

— Степь, — согласился Сычёв. — А в степи, товарищ старший лейтенант, дерева нету. Ни одного. Чем накат делать будете? Чем маскировать? Из чего колышки? Из чего сходни? — Он помолчал и добавил убийственно: — Печку топить чем будете?

Ковалёв открыл рот и закрыл.

Он думал про степь как артиллерист: сектора, дальности, отсутствие укрытий, господство авиации. Он не подумал про неё как хозяин.

— Оставляй, — сказал он. — Обе платформы. С комендантом я разберусь.

Он разобрался — заплатил комендантскому старшине ящиком консервов из сычёвского же резерва, и это был единственный случай за всю войну, когда Ковалёв дал взятку, и он записал его себе в тетрадь без объяснений: «Две платформы леса — ящик тушёнки. Дёшево».

Ехали девять суток.

Эшелон шёл рывками: сутки идёт, полсуток стоит на разъезде, пропуская встречные — а встречных было много, и