Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

— Две.

— Так там же перекрытие!

— Две, и толем сверху накроешь, толь я дам. Жердей у меня двести тридцать одна на весь дивизион и до конца войны.

К нему приходили из соседнего стрелкового полка. Приходили из сапёрной роты. Приходил интендант из штаба армии — лично, на «виллисе», — и предлагал за десяток брёвен всё, что старшина назовёт.

Сычёв назвал: бочку солидола, три ящика мыла, сорок метров телефонного провода и справку, что дивизион сдал лес по акту.

Сделка состоялась.

Вечером, глядя, как старшина пересчитывает мыло, Ковалёв сказал:

— Знаешь, Сычёв, а ведь ты умнее меня.

— Никак нет, товарищ капитан.

— Я про степь думал как артиллерист. А ты — как человек, которому в ней жить.

— Так я ж хозяин, — сказал Сычёв, не отрываясь от счёта. — А вы командир. Вам про смерть думать, мне про жизнь. Мы с вами вдвоём один человек и есть.

Он был прав настолько, что Ковалёв не нашёл, что ответить.

Первый бой в степи случился шестнадцатого июля и продолжался сорок минут.

Немцы вышли к переправе с северо-запада: восемнадцать танков и до батальона мотопехоты на бронетранспортёрах, пылящие по степи двумя колоннами, — и увидели их с наблюдательного пункта Ковалёва за одиннадцать километров.

Одиннадцать километров. В Подмосковье он видел противника за восемьсот метров, а иногда — когда тот уже выходил из-за поворота.

Это было огромное преимущество, и он им воспользовался: сорок минут на подготовку, на доворот, на подноску снарядов, на то, чтобы отвести лошадей за балку и напоить их заранее.

И это же было огромной опасностью, потому что если он видит их за одиннадцать километров, то и они увидят его — как только он откроет огонь.

Он поставил батареи по-новому.

Не в линию и не в мешок. Он рассредоточил их: первая — в балке у переправы, фронтом на север; вторая — за курганом, в двух километрах восточнее, с сектором во фланг; третья — в трёх километрах, в резерве, вне видимости, готовая к переброске.

И ложную батарею — четыре бревна на колёсах от разбитых повозок, с соломенными брустверами, — он поставил открыто, на бугре, на самом видном месте, потому что за год научился: чем наглее выставлена ложная позиция, тем охотнее в неё верят.

Немцы отработали по бугру двенадцать минут.

Потом танки развернулись в боевую линию — восемнадцать машин по фронту в полтора километра, идущие по ровному, как на параде, поднимая пыль до неба, — и пошли на переправу.

Ковалёв смотрел на это в бинокль Ремизова и ловил себя на том, что впервые за войну ему по-настоящему страшно.

В лесу танк был противником. Здесь, в открытом поле, восемнадцать танков в линию были стихией — как пожар или наводнение, — и остановить их казалось делом физически невозможным.

Он подпустил их на восемьсот метров и дал команду первой батарее.

Четыре ЗиС-3 ударили одновременно.

Восемьсот метров — это была дистанция, на которой сорокапятка беспомощна, и это была дистанция, на которой семидесятишестимиллиметровая работает уверенно. Ковалёв увидел, как встал первый танк, потом второй, — и, глядя на это, испытал сложное, стыдное, огромное облегчение человека, которому наконец дали инструмент по руке.

Немцы, получив с фронта, сделали то, что делали всегда: развернулись на вспышки и пошли на первую батарею.

И подставили борта второй, стоявшей за курганом в двух километрах.

Через двадцать минут в степи горело семь машин, а остальные откатились за гребень, оставив в поле дымящуюся мотопехоту.

Потери дивизиона: одно орудие первой батареи, разбитое прямым попаданием, шесть человек убито, одиннадцать ранено.

А в семнадцать сорок пришли самолёты.

Их было девять, и они работали по площадям, и работали двадцать пять минут, и вот тогда Ковалёв понял, что такое лето сорок второго года в степи.

Прятаться было негде. Балка спасала от настильного огня и не спасала от бомб. Земля была твёрдая, окопы неглубокие, ровики отрыть не успели.

Он лежал на дне неглубокой щели, чувствовал, как каждый разрыв бьёт по грудной клетке через землю, и в промежутках, между заходами, думал совершенно отчётливо и холодно.

Он думал о том, что в июле сорок первого немецкая авиация висела над дорогами и била по колоннам. Что сейчас, ровно через год, она делает то же самое, только злее и с большим опытом. Что наша авиация появится и станет хозяйкой неба, но не сейчас, а через год-полтора. И что все эти полтора года его дивизиону придётся прятаться в земле, и что теперь главным его инструментом становится не панорама, а лопата.

Когда самолёты ушли, он вылез, отряхнулся, обошёл позиции и первым делом отдал приказ, который в его старой, лесной тетради выглядел бы смешным:

— Углубить все ровики до полного профиля. Отрыть щели на каждый расчёт, отдельно от орудий, в двадцати метрах. Работать ночью. Норматив — к рассвету.

— Товарищ капитан, — сказал командир второй батареи, — земля же как камень.

— Значит, будем долбить камень, — сказал Ковалёв. — Мёртвым землю долбить не приходится, за них это делают другие.

Ночью он сидел в балке, при свете фонарика, накрытого плащ-палаткой, и писал.

Он писал новый раздел — «Особенности противотанковой обороны в открытой степной местности», — и понимал, что пишет то, что в его прошлой жизни изучали как опыт лета сорок второго года, оплаченный сотнями тысяч.

«Наблюдение и обнаружение взаимны: если ты видишь противника за 10 км, он увидит тебя, как только ты откроешь огонь. Все позиции — только в балках, за обратными скатами, в складках. Открытая позиция в степи есть позиция на один бой». «Ложную батарею ставить нагло, на видном бугре. В степи ей верят охотнее, чем в лесу». «Батареи рассредоточивать на 2–3 км по фронту, с перекрытием секторов. Батарея, стоящая кучно, уничтожается одним налётом». «Все передвижения — ночью». «Щели для личного состава отдельно от орудий, не ближе 20 м. Основной убийца в степи — авиация, а не танк». «Вода: считать как боеприпас. Лошадь — 40 л/сутки. Знать все колодцы в полосе, наносить на карту, охранять».

Последний пункт он написал, подумал и подчеркнул дважды:

«Дерево в степи ценнее консервов. Возить с собой».

Потом посмотрел на строчку, усмехнулся и приписал сбоку мелко: «Сычёв П. И.» — потому что честность требовала указывать источник.

За пологом балки было тихо. Пахло полынью и гарью. Где-то далеко, на северо-западе, взлетали ракеты, и в их свете