Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Шейкин объявился восемнадцатого апреля.

Ковалёв возвращался с рекогносцировки, шёл через расположение и увидел у штабной палатки человека в командирской шинели без знаков различия, худого до неузнаваемости, с палкой в руке и с сильной сединой в волосах, которой раньше не было.

Он узнал его не сразу, а по тому, как тот стоял: прямо, опираясь на палку, лицом к дороге.

— Товарищ младший лейтенант?

— Уже старший лейтенант, — сказал Шейкин. — Здравствуйте, Ковалёв.

Они сели на бревно у палатки, и Шейкин рассказал.

Из окружения он не вышел. Группу штаба дивизии рассеяли на четвёртый день, он с двумя бойцами уходил лесами, потом остался один, потом отморозил ногу и три недели пролежал в деревне у старухи, а потом его нашли партизаны отряда, действовавшего в Знаменском районе, и он остался у них — до февраля, пока не открыли коридор и не вывезли самолётом.

— Сорок два человека отряд, — сказал он. — Три бывших окруженца, остальные местные. Командир — председатель сельсовета, начальник штаба — учитель. Мины ставили из наших же снарядов, невзорвавшихся, их по полям было…

Он замолчал.

Ковалёв не торопил.

— Я к вам по делу, — сказал наконец Шейкин. — Дело ваше я закрыл. Официально, с заключением, в феврале, как только добрался до своих.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему закрыли? — сказал Ковалёв. — Вы же говорили: пока не пойму, кто я, — не закрою. Поняли?

Шейкин посмотрел на него.

— Нет, — сказал он честно. — Я про вас не понял ничего, Ковалёв. Как не понимал в августе, так и не понимаю сейчас. Есть в вас что-то, что не сходится, и я это чувствую, а назвать не могу.

— Тогда почему?

— Потому что я полгода прожил в лесу с сорока двумя мужиками, — сказал Шейкин. — И у нас там был человек — я его фамилию не назову, — который всё знал заранее. Куда идти, где обойти, когда уходить. Ниоткуда не знал, просто чувствовал. Мы за ним ходили, как за поводырём.

Он повертел в руках палку.

— Я его тоже проверял. По привычке. Три месяца проверял. А потом он вывел из-под облавы двадцать человек и остался прикрывать, и его на моих глазах… — Шейкин помолчал. — И я подумал: а что бы изменилось, если бы я его тогда проверил до конца? Что бы я нашёл? Что он умнее меня? Так это я и без проверки знал.

Он поднялся, опираясь на палку.

— В общем, так, Ковалёв. Я вас проверял восемь месяцев, из них девятнадцать суток вы меня несли на себе, а ваш старшина тащил через немецкий тыл панораму от закопанной пушки, потому что она на балансе. Мне этого достаточно. Кто вы такой — я не знаю. Но за кого вы, я знаю точно, и это единственное, что входит в мою компетенцию.

— Спасибо, — сказал Ковалёв.

— Не за что. — Шейкин уже пошёл, но обернулся. — И вот что. Совет вам, как человеку, а не как работнику. Тетрадь свою после войны сожгите.

— Почему?

— Потому что после войны, — сказал Шейкин, — будут разбираться, кто и что понимал в сорок первом. И понимавших будет вспоминать неприятно.

Письмо из Иванова пришло двадцать шестого апреля.

Ковалёв узнал почерк на конверте раньше, чем прочёл обратный адрес: круглый, старательный, ученический — так пишут люди, окончившие три класса и всю жизнь писавшие редко.

Мать Лапина благодарила за письмо.

Она писала, что похоронку получила девятого марта, а его письмо — двадцать первого, и что двенадцать дней между этими двумя бумагами были самые тяжёлые в её жизни, потому что в похоронке ничего не сказано, а в голове помещается всё.

Она писала, что про чай прочитала и плакала. Что Сеня и дома от вина отказывался, а сладкое любил с детства, и что мороженое ему покупали два раза в жизни, оба раза на ВСХВ, когда ездили в Москву в тридцать девятом.

Она писала, что просит передать всем товарищам сына благодарность, и отдельно старшине, который наливал ему чай.

И в конце было вот что:

«Товарищ командир, у меня к Вам одна просьба, и я понимаю, что она может быть неисполнима. Напишите мне, где он лежит. Не название деревни — название я знаю, а как найти. Я после войны обязательно приеду, и мне надо будет знать, где искать. Я понимаю, что там сейчас война и что всё меняется, но Вы напишите как есть, а я разберусь».

Ковалёв дочитал и долго сидел.

Потом позвал Сычёва.

— Черново. Могила Лапина. Где?

Старшина, ничего не спрашивая, открыл свою тетрадь, полистал и нашёл.

— Деревня Черново, восточная околица, за огородами, — прочёл он. — От угла каменного фундамента сгоревшей риги на север двадцать два шага, до двух берёз, растущих из одного корня. Могила у берёз, справа. В ней Лапин, Гусев и Пахомчук из третьего орудия. Я колышек ставил, сосновый, обжигал конец, чтобы не сгнил. Надпись химическим карандашом под жестянку.

Он поднял глаза.

— Записать?

— Записать, — сказал Ковалёв. — Слово в слово.

Он переписал это в письмо и добавил от себя, что деревня Черново сейчас наша, что могила ухожена и что если она когда-нибудь окажется утрачена, то пусть ищет по этому описанию, потому что фундамент риги каменный и он останется.

Потом подписал: «Старший лейтенант В. Ковалёв».

И, подумав, приписал внизу:

«Старшину, который наливал ему чай, зовут Сычёв Пётр Игнатьевич. Я ему Вашу благодарность передал».

Званцев приехал третьего мая.

Он приехал не с проверкой, а прощаться: его забирали с повышением в штаб армии, начальником оперативного отдела артиллерии, и было видно, что он рад и не рад одновременно, как всякий человек, уходящий с земли на бумагу.

Однорукий, жёлтый, он обошёл дивизион, посмотрел новые ЗиС-3, полез — по многолетней привычке — в отрытые к весне окопы, проверил ходы сообщения, потрогал бруствер.

— Хорошо стоите, — сказал он. — Ковалёв, я тебя рекомендовал на дивизион. Приказ будет через неделю.

— Товарищ подполковник…

— Не благодари, я тебя не в награду двигаю, а по расчёту. — Званцев сел на станину, здоровой рукой достал портсигар и неловко, одной рукой, выковырял папиросу. —