Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

К двадцать первому — пять орудий и сто шестьдесят человек.

Двадцать второго пришёл приказ отходить.

Ковалёв прочитал его дважды и в первую секунду не поверил своим глазам: после двадцать восьмого июля, после всего, что читали перед строем, после «ни шагу назад» — приказ на отход, за подписью командарма, с указанием рубежа в тридцати километрах восточнее.

Он ничего не сказал вслух. Он был достаточно взрослым человеком и в этой жизни, и в прошлой, чтобы понимать, что «ни шагу назад» — это про панику, а не про манёвр, и что приказ на организованный отход подписывают тогда, когда рубеж больше не держит фронта.

Но объяснять это надо было ста шестидесяти людям, которые двадцать восьмого июля слышали другое.

Он построил дивизион и объяснил.

— Приказ на отход подписан командующим армией. Мы отходим не потому, что нас продавили, а потому, что нам приказано занять новый рубеж, который надо занять раньше немца. Кто хочет спросить — спрашивайте сейчас.

Спросил один — молодой, из последнего пополнения.

— Товарищ капитан, а как же двести двадцать седьмой?

— Двести двадцать седьмой, — сказал Ковалёв, — про тех, кто бежит без приказа и бросает оружие. Мы отходим по приказу и с матчастью. Если ты, Ерёмин, потащишь на себе своё орудие тридцать километров, у тебя не будет никаких вопросов к приказу двести двадцать семь.

По строю прошёл смешок, и Ковалёв понял, что попал.

Отходили ночью, и это была тяжёлая ночь: пять орудий, сто шестьдесят человек, тридцать километров по сухой степи, при полной луне, под редкими, но методичными налётами.

На рассвете, на новом рубеже, Сычёв доложил.

— Прибыли все. Матчасть: пять орудий, четыре передка, повозок девять. Лошадей двадцать две. Воды — полторы бочки, я велел не расходовать. Боеприпасы: семьдесят восемь снарядов на пять стволов. — Он поднял глаза от тетради. — И вот ещё, товарищ капитан. Люди спрашивают, где будем стоять.

— Здесь, — сказал Ковалёв.

— А если опять прикажут?

— Тогда отойдём ещё раз. — Он посмотрел на восток, где над степью вставало солнце, и увидел вдалеке, на горизонте, длинную полосу дыма — не отдельные столбы, а именно полосу, как от степного пожара во всю ширину неба. — А потом отходить будет некуда, Сычёв. За этой степью Волга.

Он достал карту и показал старшине — не потому, что тот не знал, а потому, что вдвоём смотреть на карту легче.

Дон. За Доном тридцать километров степи. За степью — город на левом… на правом берегу Волги, вытянутый вдоль реки на семьдесят километров, с тракторным заводом на севере и элеватором на юге.

Он знал этот город. Он знал про него всё: и как его будут бомбить двадцать третьего августа, послезавтра, и как в нём будут драться за каждый этаж, и чем это кончится в феврале.

Он смотрел на карту и думал о том, что вот сейчас, в этой точке, его знание из бесполезного впервые за год становится опасным — потому что от него зависит, как он расставит пять оставшихся орудий, и потому что ошибиться, зная, будет непростительнее, чем ошибиться, не зная.

— Товарищ капитан, — сказал Сычёв. — Дрова кончаются.

— Что?

— Дрова, говорю. Из тех, что мы из-под Москвы везли. Осталось сорок жердей и полтора рулона толя.

Ковалёв посмотрел на него и вдруг засмеялся — впервые за месяц, коротко и хрипло.

— Значит, будем экономить.

— Так я и экономлю, — обиженно сказал Сычёв. — Я их с апреля экономлю. Я вам скажу, товарищ капитан: если бы я тогда три платформы взял, а не две, мы бы сейчас как сыр в масле.

Вечером Ковалёв достал тетрадь.

Он записал про переправы: что на переправе надо ставить не одну батарею, а две, разнесённые на километр, потому что переправа — цель номер один. Записал про песчаный карьер: что старые карьеры и силосные ямы в степи заменяют балки и что их надо наносить на карту заранее. Записал про то, что при отходе в степи ночью колонна должна идти не одной ниткой, а тремя, с интервалом в километр, потому что луна светит всем одинаково.

Потом подумал и записал ещё одно — то, что не относилось ни к тактике, ни к матчасти:

«После приказа, требующего стоять насмерть, любой законный отход надо объяснять людям лично и немедленно. Иначе они решат, что их обманули дважды».

И подвёл итог суткам — коротко, как всегда:

Отходить больше некуда.

Глава 23

Двадцать третьего августа Ковалёв проснулся в четыре утра и больше не заснул.

Он лежал в щели, вырытой в стенке балки, смотрел в звёздное небо, которое начинало сереть, и знал, что сегодня будет.

Он знал это с точностью до половины дня. Он знал, сколько самолётов поднимется, знал, что налёт начнётся во второй половине дня, знал, что за сутки на город сбросят столько, сколько не сбрасывали ни на один город Союза, и что погибнут десятки тысяч человек, и что число это никто никогда не установит точно.

Он знал и то, что сегодня же немецкий танковый корпус пройдёт от Дона к Волге за один день, шестьдесят с лишним километров, и выйдет к реке севернее города, у посёлков Рынок и Латошинка, и что там его встретят зенитный полк, истребительные батальоны рабочих и учебный танковый батальон с завода.

Всё это лежало у него в голове ровно и подробно, как схема огня.

И он не мог сделать с этим ничего.

Он мог только одно — и, лёжа в щели в четыре утра, он это и делал: перебирал, что успеть за день. Проверить рубеж. Промерить дистанции. Заставить дорыть щели. Раздать боеприпасы. Довести до командиров батарей то, что он знает не как пророчество, а как расчёт.

В пять он поднял дивизион.

— Товарищи командиры. Обстановка. Немец прорвался за Дон и идёт на восток, к Волге, танковым соединением. Скорость движения такая, что к вечеру он может быть здесь. Готовность — постоянная, с этой минуты и до особого распоряжения.

— Товарищ капитан, — сказал командир второй батареи. — Откуда данные?

Ковалёв ждал этого вопроса.

— Из арифметики, — сказал он. — Вчера в двадцать два часа его передовые части были у Вертячего. От