Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Расчёт был в щели.

Из семи человек погибли двое — наводчица и подносчица, не успевшие уйти, — а пятеро отсиделись в вырытой три часа назад щели глубиной в рост, и потом эти пятеро перешли к соседнему орудию и работали до конца боя.

Ковалёв узнал об этом только на следующий день.

Немцы отошли в темноте, потеряв девять машин из четырнадцати: три сожгли ЗиС-3 Ковалёва, четыре — зенитчицы, две — истребительный батальон рабочих с бутылками, подобравшийся к ним в дыму.

Дивизион потерял два орудия и двадцать девять человек.

Тюрина ранило в самом конце боя — осколком в живот, тяжело, — и его увезли в санроту, а из санроты, как выяснилось потом, за Волгу, в госпиталь, и Ковалёв узнал, что он выжил, только в ноябре, из письма.

Он прощался с ним у повозки, в темноте, при свете горящего на юге города.

— Товарищ капитан… — Тюрин говорил тихо и внятно, как говорят люди, которым очень больно и которые держатся. — Я ж не долечу… не доеду.

— Доедешь.

— Вы Лапину тоже так говорили?

— Лапину я говорил, что он правильно довернул, — сказал Ковалёв. — А тебе говорю: доедешь. Ты сейчас поедешь через Волгу, тебя переправят, и ты будешь лежать в госпитале и злиться, что без тебя тут воюют. Через три месяца вернёшься.

— Не через три, — сказал Тюрин с закрытыми глазами. — С такой раной полгода.

— Тем более.

Тюрин помолчал.

— Товарищ капитан. Тетрадь мою возьмите. У меня там всё записано, что вы говорили. Я аккуратно вёл.

— Сам отдашь, когда вернёшься.

— Возьмите, — сказал Тюрин. — Мало ли.

Ковалёв взял.

Ночью, при свете дальнего пожара, он сидел на бруствере и листал эту тетрадь — общую, в коленкоровой обложке, исписанную наполовину крупным старательным почерком тракториста, который научился читать карту.

Там было всё. Три позиции, из них ложная первой. Смена после второго выстрела. Мокрая трава. Перекаты парами. Толкачи из пехоты, испрашиваемые накануне. Снежный бруствер, политый водой. Проходимость оврагов в мороз. Колодец как пристрелянная цель.

И на последней исписанной странице — сегодняшним числом, торопливо, карандашом:

«Зенитка 85 мм берёт танк в лоб с 1500. Расчёты не обучены. Надо учить. Кап. Ковалёв учил сегодня 3 часа сам».

Ковалёв закрыл тетрадь.

Он посмотрел на юг, где горел город, в котором в эту минуту умирали люди, которых он не мог спасти, и на север, где горела вода в реке, и подумал, что за тринадцать месяцев этой войны он сделал ровно одну вещь, которую можно считать полезной, — и что вещь эта не в танках и не в удержанных рубежах.

Он раздавал знание.

Всё остальное — победы, потери, ордена, ведомости — было расходной частью. А единственным, что оставалось после него и работало без него, были тетради: его собственная, Тюрина, Сычёва с её долгами и координатами, серые типографские листы без фамилии, и вот теперь — то, что успела запомнить сегодня девушка-сержант с круглым серьёзным лицом.

Он достал свою тетрадь и записал итог суткам — коротко, как всегда:

Горела вода.

Глава 24

В сентябре война перестала быть той войной, которую Ковалёв знал.

Он воевал в лесах — и переучился. Он воевал в степи — и переучился второй раз. В сентябре сорок второго его ввели в город, и он понял, что переучиваться придётся снова, с нуля, и что это уже третья война за четырнадцать месяцев.

Города не было.

То, что называлось Сталинградом, после двадцать третьего августа представляло собой не город, а поле битого кирпича, из которого торчали коробки цехов, стены домов без перекрытий, трубы, обгорелые остовы и, кое-где, целые здания, которые от этого выглядели неприлично.

В таком городе артиллерия работает иначе.

Ковалёв понял это в первую же неделю, и понимание далось ему тяжелее, чем степь, потому что степь отняла у него укрытия, а город отнял у него дивизион.

Его раздёргали.

К десятому сентября три орудия, оставшиеся у него после августа, стояли в трёх разных местах: одно — при стрелковом батальоне у железнодорожной насыпи, второе — в развалинах у хлебозавода, третье — в цеху завода, где его вкатили внутрь через пролом и поставили бить вдоль улицы.

Расстояние между ними было четыре километра. Связи между ними не было: провод перебивало по десять раз в сутки, и связисты гибли быстрее, чем успевали срастить.

Ковалёв командовал ими, обходя их пешком. Один обход занимал полдня, и полдня эти были такие, что он каждый раз удивлялся, дойдя.

Через две недели он сформулировал для себя главное и записал в тетрадь:

«В городе дивизион как единица не существует. Существует орудие. Командир дивизиона в городе не управляет боем — он снабжает, учит и проверяет. Всё остальное решает командир орудия и его четыре человека».

Он написал это и посидел над строчкой.

Она означала, что вся его система, выстроенная за год, здесь распадается — и что единственное, что от неё остаётся и работает, это то, что он вбивал в командиров орудий с августа сорок первого: «командир орудия смотрит на поле, а не в панораму».

В городе поля не было. Было двести метров улицы, заваленной кирпичом, и в конце её — дом с пулемётом в подвальном окне.

Науку эту он собирал по кускам — свою и чужую.

Своего у него было мало. Чужого — много: в городе воевали люди, которые за месяц придумали больше, чем академии за десять лет, потому что тех, кто придумывал плохо, уже не было.

Орудие в городе выкатывают на руках, ночью, в пролом, и обкладывают кирпичом так, чтобы ствол смотрел вдоль улицы и чтобы позиция не читалась с фронта. Стреляют с пятидесяти, семидесяти, ста метров — по амбразурам, по подвальным окнам, по проломам. Расчёт держат минимальный: трое, потому что вчетвером в таком месте просто негде.

После двух-трёх выстрелов орудие обязательно перекатывают в другой пролом — правило, привезённое им из леса, оказалось единственным, что перешло сюда без изменений.

Работают со штурмовой группой: сапёры, автоматчики, огнемётчик, орудие. Орудие бьёт по амбразуре, группа входит, а дальше пушка стоит и ждёт, пока её позовут для следующего дома.

И — самое непривычное для него — командир орудия в городе не подчинён никому, кроме командира штурмовой группы, которого он видит впервые в жизни и с которым должен договориться за десять минут.

Этому