Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

реке, ногами к городу, и потому видел одновременно две вещи: чёрное небо с очень яркими звёздами и подсвеченный пожарами край берега, откуда его вынесли.

Рядом лежал молодой боец с перебитыми ногами и всё время просил пить, и ему давали, и он через минуту просил снова. Потом он замолчал. Ковалёв не понял, уснул он или умер, и в какой-то момент поймал себя на том, что не поворачивает головы, чтобы проверить.

Ему было плохо. Не столько от ноги, сколько от того, что впервые за четырнадцать месяцев он ничего не решал.

Всю войну он был человеком, который принимает решения. Даже в котле, даже в лесу, даже под бомбёжкой у него всегда было, что решить и кому приказать. А теперь он лежал на берегу, укрытый чужой шинелью, и его судьба зависела от того, придёт ли катер и хватит ли на нём места.

Катер пришёл в четвёртом часу.

Госпиталь стоял в Заволжье, в двадцати километрах от берега, в школе и в трёх больших палатках.

Ногу ему смотрели утром, и смотрел её хирург — женщина лет пятидесяти, с серым лицом и совершенно спокойными руками, которая, как выяснилось потом, оперировала третьи сутки с перерывами на сон по два часа.

Она размотала повязку, посмотрела и сказала санитарке два слова, которых Ковалёв не разобрал.

— Доктор.

— Молчите.

— Доктор. — Он приподнялся на локтях. — Скажите прямо. Резать будете?

Она подняла на него глаза.

— Почему вы решили, что я буду резать?

— Потому что я знаю, как это выглядит, — сказал Ковалёв.

И это было правдой в таком объёме, какого она не могла себе представить: он знал, как это выглядит, изнутри и снаружи, потому что видел собственную культю каждое утро в течение двух лет и знал, как её обрабатывают, и как учатся ходить, и как потом болит то, чего нет.

Врач молча ощупала ногу — от колена вниз, надавливая, — и спросила:

— Тут чувствуете?

— Да.

— Тут?

— Да. Больно.

— А тут?

— Да.

Она выпрямилась.

— Осколок один, крупный, вошёл косо, кость не задета — сколота надкостница. Мышца порвана, будете хромать месяца три. Сосуды целы, иначе вы бы до меня не доехали. — Она уже смотрела на следующие носилки. — Резать не буду. Инфекции бы не было, вот это плохо, вы в кирпичной пыли лежали.

— Спасибо.

— Не за что. Спасибо скажете через десять дней, если без нагноения.

Она отошла, и Ковалёв, лежа на носилках в школьном коридоре, вдруг обнаружил, что у него мокрое лицо.

Он лежал и плакал — беззвучно, не отирая, — и не мог остановиться минуты три.

Потом остановился и стал думать, отчего это.

Не от боли. Не от страха: страх был раньше, и он был отработан. И даже не от облегчения.

От того, что за четырнадцать месяцев это было первое, что кончилось хорошо.

Всё остальное кончалось иначе. Дозор на дороге кончился Клюевым. Ложная позиция кончилась двумя бойцами Бондарева. Ветлица кончилась Дорошем. Шоссе кончилось Бабушкиным. Черново кончилось Лапиным. Колодец кончился Хамидуллиным. За четырнадцать месяцев он привык, что любое дело, начатое им, заканчивается фамилией в ведомости.

А сегодня немолодая усталая женщина в резиновом фартуке сказала ему четыре слова — «резать не буду» — и на этом всё кончилось. Просто кончилось. Хорошо.

Он пролежал в госпитале двадцать шесть дней.

Первую неделю — с температурой, потому что нагноение всё-таки началось, и врач приходила два раза в день и была недовольна. Потом пошло на поправку.

Из окна школьного класса, превращённого в палату на двадцать четыре койки, был виден кусок неба и верхушки тополей, и по ночам небо на западе светилось.

Он лежал и слушал, как воюют без него.

Соседями были пехотный старший лейтенант с простреленным плечом, немолодой сапёр без трёх пальцев и совсем молодой танкист с обожжёнными руками и лицом, который почти всё время молчал.

Ковалёв, привыкший за год говорить только по делу, тут неожиданно для себя разговорился.

Они обсуждали войну, как обсуждают работу. Сапёр объяснял, почему немецкие мины ставят с сюрпризом и как это проверять. Пехотинец жаловался на снабжение и рассказывал, как у них в батальоне трое суток не было соли. Танкист один раз, за все двадцать шесть дней, сказал длинную фразу — про то, что в горящем танке главное не спешить и открывать люк рукой, а не головой.

Ковалёв слушал и записывал. Тетрадь ему принесли с вещами, и он вёл её лёжа, и за двадцать шесть дней записал больше, чем за иной месяц на фронте.

Сычёв приехал на восемнадцатый день.

Как он перебрался через Волгу, как нашёл госпиталь и как уговорил себя пустить, Ковалёв спрашивать не стал: это было бессмысленно, как спрашивать у реки, зачем она течёт.

Старшина вошёл, снял шапку, оглядел палату, отметил взглядом всё — койки, окна, печку, — и только потом посмотрел на командира.

— Живой.

— Живой.

— Нога?

— Целая.

— Ну и слава богу, — сказал Сычёв и сел на табурет.

Он привёз: кисет с махоркой, две банки сгущённого молока, три яблока непонятного происхождения, письмо от матери Ковалёва, пришедшее в дивизион двенадцатого, и — отдельно, в тряпице, — его тетрадь, забытую в цеху при выносе.

— Я её подобрал, — сказал старшина. — Она под щитом лежала. Я подумал: командир вернётся, а тетради нет, нехорошо.

— Спасибо.

— Докладываю, — сказал Сычёв, доставая свою. — Дивизион: три орудия, все на местах. Людей девяносто четыре. За октябрь потери — четырнадцать. Боеприпасы подвозятся, с перебоями, но подвозятся. Мамаев командует хорошо, я к нему претензий не имею.

— А если бы имел?

— Тогда бы я вам сказал, — просто ответил Сычёв. — Товарищ капитан, вы когда вернётесь?

— Через неделю обещают.

Старшина покивал и замолчал.

Потом сказал, глядя в сторону, тем ровным голосом, каким докладывал расход снарядов:

— Вы возвращайтесь. Мне без вас неудобно.

— В каком смысле?

— В прямом, — сказал Сычёв. — У меня всё записано, а спросить не с кого.

Он ушёл, а Ковалёв ещё долго лежал и смотрел в потолок.

Вечером он взял тетрадь — свою, спасённую из-под щита, с обгорелым уголком, — и прочитал её всю, с начала, чего не делал ни разу.

Июль сорок первого: «Позиций три: основная, запасная, ложная. Ложную делать первой».

Август: «Мало сказать — почему. Надо поставить