Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Он вспоминал ноябрь сорок первого: бабьи платки поверх пилоток, чужие валенки, косолапящий солдат, — и собственную фразу, сказанную тогда вслух: «мёрзнут, потому что война должна была кончиться в октябре».

Он вспоминал двадцать третье августа, чёрную стену высотой в километр и горящую воду.

Всё это были одни и те же люди. И теперь они шли мимо него на восток, и он смотрел на них и думал очень отчётливо, что ни одного из этих четырёхсот не жалеет — и что при этом каждого отдельного, вроде того мальчишки с обмороженными руками, всё-таки жалко.

Он так и не смог свести это в одно и через много лет, вспоминая, тоже не смог.

Тридцать первого января взяли Паулюса, а второго февраля всё кончилось.

Ковалёв узнал об этом в половине первого дня, от связного, и первое, что он почувствовал, была тишина.

Не образно. Буквально.

Пять с половиной месяцев в этом городе не было ни одной минуты полного молчания: где-то всегда стреляли, где-то всегда рвалось, гудело, работало. А второго февраля, часам к трём, всё стихло — и стало слышно, как ветер тянет позёмку по битому кирпичу.

Люди вылезали наверх и стояли, слушая.

— Товарищ капитан, — сказал совсем молодой боец из последнего пополнения, пришедший в декабре. — А это чего? Это всё?

— Это здесь всё, — сказал Ковалёв.

Он посмотрел на запад, где лежала тысяча километров до границы и ещё восемьсот до Берлина, и добавил про себя: и ещё двадцать семь месяцев.

Второго февраля вечером в дивизионе была баня.

Устроил её, разумеется, Сычёв, и устроил в тот же день, к вечеру, что при данных обстоятельствах граничило с чудом.

Он нашёл в подвале уцелевшего дома целую кухонную плиту, притащил откуда-то две железные бочки, натопил снега и волжской воды, приспособил под парную сводчатый подвал с одним входом, — и объявил, что моются по восемь человек, по двадцать минут, и что кто дольше, тот жадный.

Вода была тёплая, а не горячая. Пара почти не было. Мыла хватило по кусочку с ноготь.

Это была лучшая баня, которую Ковалёв помнил в обеих жизнях.

Люди сидели в темноте, при одной коптилке, лили на себя из котелков, кряхтели, ругались, смеялись, — и это был первый смех, который он слышал в этом городе за пять месяцев.

Гуськова вспоминали именно там. Кто-то сказал: «Эх, Гуськов бы сейчас про крысу свою рассказал», — и все засмеялись, и никто не подумал, что это неправильно.

После бани сидели у плиты, распаренные, в чистом — трофейном, из того самого немецкого склада, — и ели трофейную же кашу с трофейным салом, и пили кипяток.

— Товарищ капитан, — сказал кто-то из молодых, — а вот интересно: когда война кончится, вы чем заниматься будете?

Ковалёв не сразу нашёл, что ответить.

Он никогда об этом не думал. Не потому, что не верил, что доживёт, — а потому, что все его мысли уходили ровно на две недели вперёд, и дальше двух недель у него была не жизнь, а знание, а знание кончалось маем сорок пятого и дальше становилось воспоминанием о собственной прошлой жизни, к которой возврата не было.

— Учить буду, — сказал он.

— Кого?

— Артиллеристов. — Он подумал. — Мне, если честно, больше ничего и не надо. Я всю жизнь этим занимался.

— Всю жизнь? — удивился молодой. — Вам же двадцать четыре.

За столом хохотнули.

— Двадцать четыре, — согласился Ковалёв. — Просто у меня рано началось.

Сычёв, сидевший рядом и чинивший при свете коптилки чей-то сапог, поднял голову и посмотрел на него.

Он посмотрел так, как смотрел раза три за всю войну: длинно, спокойно и без всякого выражения, — и Ковалёв в очередной раз подумал, что старшина Сычёв за полтора года наверняка сложил про своего командира какую-то собственную версию, и что версия эта, скорее всего, ближе к истине, чем можно допустить.

Но Сычёв ничего не сказал.

Он опустил голову, воткнул шило в подошву и заметил только:

— Сапог у вас, товарищ майор, левый просит каши. Снимайте, пока сидим.

— Я пока капитан.

— Это ненадолго, — сказал Сычёв.

Пленных считали трое суток, и Сычёв, разумеется, тоже считал.

Не пленных — трофеи.

Он ушёл с тремя бойцами на второй день и вернулся к вечеру с перечнем на четырёх страницах и с видом человека, который побывал в сокровищнице и не смог унести всё.

— Товарищ капитан. Докладываю. В полосе дивизии обнаружено: орудий разных калибров — восемьдесят шесть, из них исправных на глаз двадцать два. Тягачей — девять, из них на ходу два. Автомашин — сорок, все стоят, аккумуляторы сдохли. Лошадей нет ни одной, съели. — Он перевернул страницу. — Отдельно докладываю: у них в одном подвале склад зимнего обмундирования. Полушубки, валенки, шапки. Нетронутые, в пачках.

Ковалёв поднял голову.

— Что?

— Полный подвал, товарищ капитан. Судя по накладным — с ноября лежит.

Они пошли смотреть вдвоём.

Подвал был большой, сухой, и в нём действительно стояли ящики и тюки: полушубки, тёплое бельё, рукавицы, шерстяные подшлемники — всё новое, аккуратно упакованное, с бумажками.

Сычёв стоял посреди этого и молчал.

— Товарищ капитан, — сказал он наконец. — Я не понимаю.

— Чего?

— У них люди в платках ходили. Я сам видел, в сорок первом под Москвой, вы мне ещё объясняли. И этот, вчерашний, с чёрными руками. А тут лежит.

— Лежит, — сказал Ковалёв.

— Так почему не выдали-то?

Ковалёв мог бы ответить. Он мог бы рассказать про то, как работает интендантская служба любой армии мира; про то, что склад мог быть армейского подчинения и без приказа сверху с него не выдавали ни нитки; про то, что в кольце сначала прервалась связь, потом погиб или уехал тот, кто имел право подписать, а потом стало не до того; про то, что точно такие же склады стояли и у нас, и что он сам в декабре сорок первого мёрз в ста метрах от вещевого имущества полка, которое старшина не выдавал, потому что «положено с пятнадцатого».

— Порядок, Сычёв, — сказал он. — Порядок такой был. Без бумаги не выдали.

Старшина медленно покивал.

— Ну и дураки, — сказал он с искренним чувством. — Люди же померли. Я бы… — он осёкся.

—