Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

— Ты приходишь, — говорил он сержанту Гуськову, командиру третьего орудия, — и с тобой разговаривает лейтенант из пехоты, которому надо взять дом. Он тебя не знает. Он тебе скажет: бей по третьему окну. А третье окно, положим, забито мешками, и оттуда никто не стреляет, а стреляют из подвала. Что делаешь?

— Спорю?

— Не спорю, — сказал Ковалёв. — Спрашиваю. «Товарищ лейтенант, откуда по вам конкретно бьёт? Кто видел?» Он позовёт бойца, боец скажет: из подвала, слева от крыльца. И вы вдвоём за минуту решите то, из-за чего иначе положили бы отделение.

— А если он упрётся?

— Тогда выполняй, — сказал Ковалёв. — Но сначала спроси. В девяти случаях из десяти он не упрётся, потому что ему тоже надо взять дом, а не поспорить с артиллеристом.

Гуськов, до войны работавший в саратовской пожарной охране и обладавший языком, подвешенным лучше, чем у половины политотдела, эту науку освоил мгновенно. Через месяц он умел договариваться с любым пехотным командиром за три минуты, а с некоторыми — за одну.

Быт в городе был отдельной войной, и вёл её, разумеется, Сычёв.

Всё, что дивизион ел, пил и чем стрелял, приходило с того берега. Волга была шириной в километр с лишним, немцы держали её под огнём днём и освещали ракетами ночью, и переправа работала только в темноте, и не каждую ночь.

Сычёв ходил на тот берег через ночь.

Он делал это с таким видом, будто ездит на базар. Он знал всех комендантов переправ, всех старшин на складах, всех катерников; он знал, у кого что бывает и что за что дают; он возил обратно не только снаряды и хлеб, но и вещи, которых по нормам не полагалось вовсе.

Однажды он привёз три ведра.

— Зачем? — спросил Ковалёв.

— Воду носить.

— У нас есть.

— У нас два на дивизион, — сказал старшина. — А вода в городе, товарищ капитан, теперь главное. Водопровода нет, колодцы завалило, из Волги брать — это идти километр под огнём. Ведро у меня теперь ценнее сапог.

Он был прав. Через неделю за одно из этих вёдер соседний батальон предлагал ему трофейный автомат, и Сычёв отказался.

Ели плохо и однообразно: сухари, концентрат, изредка хлеб, который привозили с того берега мёрзлым и делили ножом. Иногда ловили рыбу — в Волге после бомбёжек её глушило и выносило на берег, — и тогда Сычёв варил уху в ведре, и это был праздник.

Про крыс Ковалёв старался не думать.

Их в городе стало столько, что они перестали бояться людей и ходили по развалинам среди бела дня. Они грызли всё, включая телефонный провод, и обгрызали спящим края шинелей. Гуськов утверждал, что крыса у него однажды съела бровь, и его слушали с недоверием, но никто не спорил, потому что в это можно было поверить.

Раз в неделю мылись. Не в бане — бань не было, — а в подвале, из ведра, по очереди, поливая друг другу.

Один раз, в конце сентября, Сычёв достал где-то на том берегу настоящее мыло и настоящую мочалку, и в тот вечер люди по очереди сидели в подвале голыми, при коптилке, и были счастливы, и Гуськов рассказывал байку про старшину, который считает всё, включая бритвы, а старшина слушал и не возражал, потому что байка была рабочая.

Ковалёва ранило четвёртого октября, в половине шестого утра.

Третье орудие, вкатанное в цех через пролом, било вдоль улицы уже вторую неделю, и позицию за это время трижды меняли внутри самого цеха — благо цех был большой и проломов в нём хватало.

В тот день брали соседний корпус, и Ковалёв пришёл туда ночью — посмотреть, как договорились со штурмовой группой, и остался до утра.

Он стоял у пролома, метрах в шести от орудия, смотрел в бинокль на здание напротив и в этот момент увидел вспышку — не выстрела, а разрыва, где-то левее и выше, — и понял, что немцы работают миномётом с закрытой, из-за корпуса.

Мина легла в цех, ударив в бетонную балку под потолком.

Он не услышал разрыва. Он услышал звон, потом почувствовал, что лежит, и потом — что в левой ноге, ниже колена, происходит что-то, чего не должно происходить.

Дальше он повёл себя, как выяснилось, довольно глупо.

Он попытался посмотреть на ногу и не смог, потому что не поворачивалась голова. Он попытался пошевелить ступнёй и не понял, шевелится она или нет. И тогда, лёжа на бетонном полу в цеху, среди кирпичной пыли, капитан Ковалёв на несколько секунд полностью, без остатка провалился в другое время.

Потому что этой ноги у него не было.

Её отняли ниже колена в госпитале в другой жизни, и она болела потом два года по утрам, в шесть двадцать, за десять минут до будильника, — фантомная боль, штука пунктуальная, как хороший начштаба. Он лежал сейчас на полу и не мог понять, что именно у него болит: та нога или эта.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан!

Гуськов тряс его за плечо.

— Что с ногой? — сказал Ковалёв.

— Есть нога! Есть, товарищ капитан, целая, только рваная! Ща жгут!

— Не нужен жгут, — сказал Ковалёв, начиная соображать. — Если бы артерию, я бы уже плавал. Пакет наложи и туго. Пакет у меня в кармане слева.

Он лежал, смотрел, как Гуськов дрожащими руками рвёт пакет, и повторял себе одну простую вещь, чтобы держаться за неё: нога есть. Это не та нога. Это другая нога, вторая, ей двадцать четыре года, у неё есть кость и мышцы, и её просто порвало осколком.

Из цеха его вынесли на плащ-палатке, и он всю дорогу командовал, потому что молчать было страшнее.

— Кто остался за меня?

— Сычёв послал за вами… то есть вас понесли, а…

— Гуськов. Слушай приказ. За командира дивизиона — старший лейтенант Мамаев, второе орудие, хлебозавод. Донесение ему отправишь немедленно. Сычёву передай: боеприпасы по прежней схеме, ничего не менять. Понял?

— Понял!

— Повтори.

Гуськов повторил.

Через Волгу его переправляли следующей ночью.

Это была отдельная процедура, к которой в городе привыкли: раненых сносили к берегу и складывали в ожидании катера, а катер приходил не всегда, а когда приходил, брал не всех.

Ковалёв лежал на берегу четыре часа, среди двухсот других, укрытый чужой шинелью, и смотрел вверх.

Он лежал головой к