Обезьяний лес. Том 2 - Мари Штарк

– В Ильшер.

– Барид? Круто! – Несса поджала губы. – Можно мне с вами?

Кэсси переглянулась с Кэтрин, та ничего не сказала, даже никак не отреагировала на вопрос Нессы. Ее будто бы не существовало, как и всего происходящего.

«Ты пойдешь работать на Йонаса и никому не расскажешь, что ты полукровка» – вот что говорили ее глаза. Кэсси стало до боли неприятно.

– Кэсс, ну так что? – неуверенно спросила Несса, почесывая пальцем висок.

Глянув на нее, Кэсси плотно поджала губы, чтобы сдержать порыв высказать все и снять груз с плеч.

Вместо этого она скромно ответила:

– Прости, Несса, я здесь ничего не решаю.

Она устало села на место, сунув холодные руки в карманы пуховика. Сжав недошитую игрушку-ежа, Кэсси прислонила голову к мерзлому стеклу и закрыла глаза.

«Медуза».

Это медуза, а не еж. Кэсси вжала почти негнущиеся пальцы в мягкое тельце игрушки. Юншен просил сделать медузу. Кэсси была ему очень благодарна: они вместе с Брайаном провели их по городу, а после он еще и упросил Чжудо вылечить дядю.

– А с тобой, Патрик, можно?

Парень сделал вид, будто не слышал Нессу. Он подышал на свои замерзшие ладони и растер их. Несса тихо захныкала, накинув капюшон на голову. Она что-то бубнила жалобным голосом, но больше ни к кому не лезла.

Прежде чем погрузиться в беспокойный сон, Кэсси вспомнила слова брата:

«А в Бариде сейчас лето».

* * *

Прадеду было двести одиннадцать лет.

Столь долгим присутствием в этом мире он обязан Всевышнему. За двести одиннадцать лет он успел сделать многое. Девятнадцать годочков Джеёна для прадеда были ерундой. Потому он и говорил так о правнуке, точно тот был младенцем, учащимся ходить. Если сравнивать их силы, именно так и было. Прадед мог бы переломить его голову, как семечко между большим и указательным пальцами. Джеён лишь надеялся, что когда прадед захочет это сделать, то он будет для него не семечком, а блохой.

О Юма жутким долгим взглядом смотрел на правнука. Прямо ему в глаза, словно высасывал через трубочку все мысли. Вот этим самым взглядом, что, как стальной трос, обвивает шею, но не душит, а держит в напряжении.

– Не поделишься подробностями столь великого момента в твоей совсем еще крохотной жизни?

– Все прошло гладко, – коротко произнес Джеён, думая, что лучше сказать меньше и не давать прадеду поводов для разрастания темы.

– А тот, у кого были чернила? Что ты с ним сделал?

Он уже было собрался поднести пиалу к губам, как замер, чтобы дать ответ:

– То, что должен был, господин. – Он отпил, скосив взгляд на нежный бисквит с вишней.

Джеёну очень хотелось есть, но он не мог взять десерт раньше прадеда. А тот медлил, будто назло. Он ведь видел его голодный взгляд, но издевался с ухмылкой на лице.

– Просто убрал врага, и все?

Волнение нарастало. Джеён знал, что прадеда очень сложно, а точнее, почти невозможно обмануть. Если он узнает всю правду, лучшим раскладом для Джеёна будет просто наказание. Получить еще одно безумное задание он боялся сильнее всего.

Даже сильнее, чем сейчас смотреть ему в глаза. Неотрывно, как примерный потомок династии Масуми, будто он правда сделал то, что должен был.

Но голова Дэвида Валери, все еще надежно прикрепленная к шее, и хрипло, с влажными вздохами, но дышащий Микаэль Солвак – они были брешью в броне Джеёна, которую он всеми силами старался залатать перед прадедом. Он не мог знать этого. Медузы у Йонаса если и встретят Дэвида, то не узнают его.

Не выйдет же он лично к ним со словами: «Меня не убил Джеён!»

А Джеён никогда не скажет о том, что использовал чернила. Даже если они помогут. Прадед сделает все, чтобы уничтожить этих людей, не потому, что они прикоснулись к прекрасному, а потому, что илувий связаны с Дэвидом.

В этой ситуации по правилам платить обязан Джеён. Именно он их использовал. Позволил им работать на них. Даже если он не скажет имен, а просто поделится экспериментом – прадед отсечет ему обе руки.

«На хрен такую перспективу!»

Так что он «просто убрал врага, и все».

– Да, господин.

О Юма смежил веки так сильно, что сквозь них практически не было видно глаз. Но Джеён знал, что сейчас он внимательно, будто через бинокль, рассматривает его. Возможно, он где-то прокололся, и прадед это уже учел.

– Ты довольно уставший. – О Юма поставил пиалу на стол. Он подобрал с него несколько лепестков, положил их на худую ладонь и стал разглядывать, будто это единственное, что его заботило. – Неужели так вымотала поездка в Ив Рикар? Ты застал там лихорадных?

«Спасибо за идею».

– Именно это меня и вымотало. – Он так фальшиво зацепился за эту отмазку.

Джеён поймал себя на мысли, что не блещет умом, когда дело касается прадеда. Он тут же превращается в криль, которым обзывает его Юншен.

Юншен. Главное, чтобы прадед не заговорил о нем.

– Вы планируете использовать чернила против лихорадных, господин?

Прадед ухмыльнулся и сдул с ладони лепестки. Они в дивном танце переплетались между собой: несколько белых и несколько пудрово-розовых, пока не упали на дощатые полы террасы.

– Мы что, теперь весь мир будем обхаживать? – Прадед неспешно поднял пиалу одной рукой и отпил чай. Он громко смаковал его, поглаживая другой рукой грудь. – Вот когда это случится в Нифлеме, то я подумаю, что можно с этим сделать. Главное, что мы сейчас можем, – это усилить защиту территорий.

– А если Ив Рикар попросит нас о помощи?

Джеён поставил чашу на стол, касаясь теплых стенок пальцами.

– А мы Ив Рикару кто? – Прадед наклонился ближе. – Ты подумай, Джеён, кто мы им? У нас дружба народов? Нас там чтят? Хм?.. – Он намотал кончик бороды на большой палец, задумчиво переведя взгляд куда-то в сторону. – Там даже манлио нет. – О Юма мотнул головой и скривился. – Есть, конечно, но это пара стебельков на огромном поле. – Он хитро ухмыльнулся. – А что? Заботит, что будет с чернилами? Может, ты и Хвана хочешь привести, чтобы их доработать?

Джеён промолчал, а прадед расхохотался.

«Обоссаться, как смешно», – думал он, пронзая прадеда острым взглядом.

Как бы он ни хотел не провоцировать конфликт, у Джеёна никогда не получалось улыбнуться или подыграть своему господину: ни прадеду, ни Улитке, ни Ямаде, даже когда от этого зависело его будущее. Он физически не мог растягивать губы в улыбке, когда человек был ему противен. Вот и сейчас он сидел с серьезным, даже