Выживание - Mark Reverse

И даже на ногах, — пробасил крепкий, широкоплечий мужчина средних лет с короткой стрижкой и уже проступающей сединой на висках. Лицо его было исцарапано, но взгляд — твердый, собранный. Он оценивающе меня оглядел, и после небольшой паузы добавил: — Как себя чувствуешь, молодой человек?

— Марк, — представился я, сухо сглотнув. — Ноги-руки на месте. Вроде цел.

— Вот и славно. С нервами как? — Его взгляд был проницательным. — Здесь не санаторий. В некоторых купе живых не осталось. Кто-то на последнем издыхании. Всем не помочь, увы. Но вот таких, — он кивнул в сторону белобрысого мальчишки лет пятнадцати, сидевшего в ступоре чуть правее и беззвучно шевелящего губами, — можно вытащить и попытаться привести в чувство.

— Принимай! — раздался резкий возглас из оконной рамы за спиной мужчины. Мы обернулись. Я и незнакомый мне тучный, лысеющий мужчина лет сорока в растянутом свитере подошли к окну. Изнутри еще трое мужчин, красные от натуги, выпихивали наружу паренька лет десяти-двенадцати, всего измазанного слезами, соплями и пылью. Он был в шоке, не сопротивлялся, не плакал, просто был податливым, почти инертным комочком. Схватив мальчишку под мышки, мы с грузным мужчиной синхронным движением вытянули его на «свежий» воздух. Ребенок, почувствовав под ногами опору, вдруг зашелся в истерическом, беззвучном плаче.

Наша импровизированная спасательная операция заняла, как показалось, целую вечность — на деле пару часов. За это время, обходя перевернутые и наклоненные вагоны, нам удалось вытащить еще пятерых «относительно целых»: двух женщин, подростка и двух мужчин. Слово «целых» было относительным — у всех были травмы, ушибы, переломы, шок. Но они могли двигаться. Им можно было помочь.

Большая же часть запертых в металлических коробках были либо уже мертвы, либо не подлежали транспортировке. Такой вердикт им почти всегда выставлял Григорий — тот самый грузный мужчина, с которым мы вытягивали первого пацана. Как выяснилось по ходу дела, он по профессии судмедэксперт. Его лицо, обычно, наверное, добродушное, теперь было каменной маской беспристрастности. Он заглядывал в купе, быстро, почти бегло осматривал тела, щупал пульс, проверял зрачки. И выносил приговор: «Не жилец. Массивная кровопотеря, несовместимые повреждения». Или просто: «Уже отошел». Он же оказывал последний акт милосердия тем из них, кто находился в сознании, но был обречен — тем, у кого были раздроблены таз или позвоночник, кто истекал кровью из перерезанных артерий. Он делал это быстро, профессионально и с ледяным спокойствием, используя длинное, тонкое шило из какого-то своего набора. Я помогал ему в этом кошмаре. Не медицински, а физически — иногда нужно было отодвинуть завал, подать инструмент, помочь перевернуть тело. Каждое такое «последнее дело» оставляло во рту вкус медной горечи, а в голове — пульсирующий вопрос «а правильно ли?».

Кто-то, не видевший этих глаз, полных невыносимой боли и мольбы, кто-то, не слышавший этих хрипящих, прерывистых стонов, сказал бы, что мы бессердечные убийцы, что этим людям нужна была помощь, а мы обрывали их жизни. А я, пройдя этот ад, скажу: по-настоящему бессердечно было бы оставить их умирать там, в темноте, корчась в страданиях часами, а может, и сутками. Многие действительно были не жильцами. Может, им и могли помочь, выходить в современных больницах, со скальпелями, аппаратами ИВЛ и донорской кровью. Но здесь, в этой рыжей пустыне, под белесым небом, такой роскоши не было. Было только шило и решение избавить от мучений. Это был не акт жестокости. Это был акт отчаяния и последней, уродливой гуманности.

Находились среди пострадавших и излишне, как казалось в той ситуации, сердобольные личности. Одна женщина, с перебинтованной рукой, рыдала, кричала, что мы убийцы, что нельзя, нужно пытаться спасать всех. Артем — тот самый представительный мужчина с седыми висками, который представился начальником поезда, — спокойно, но твердо спроваживал таких в «временный лагерь», разбитый во втором, почти не пострадавшем вагоне. Туда же отправляли детей и тех, кто был в глубоком шоке.

— Сильнее всего, — сказал Артем, когда мы на минуту присели у сцепки, чтобы перевести дух, — пострадали именно хвостовые вагоны. Импульс, срыв с полотна… Первые два, с номерами 4 и 3 относительно целы, люди отделались легким испугом и непониманием ситуации. Шефство над происходящим там взял на себя Сергей. А вот здесь… — Он тяжело махнул рукой в сторону хвоста. — Здесь кошмар.

На мой прямой вопрос о том, где же остальные вагоны поезда — ведь их должно было быть больше десятка, — последовал долгий, многозначительный вздох. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и полное не понимание.

— Как оказалось, а нет их, Марк. Совсем нет. Впереди только невероятно деформированный от удара… отсек. Даже не вагон. Остатки туалета вагона номер 2, не больше. И все. Рельс нет. Земля — вот такая. — Он пнул ботинком рыжую, твердую как камень почву. — Аналогично… ситуация обстояла и с вагонами в хвосте. Пойдем, я покажу. Лучше один раз увидеть.

Мы дошли до конца состава — до того самого девятого вагона, на котором я приземлился. Артем указал на сцепное устройство. Оно было порвано, как и все остальные. Но не вырвано, не смято. Край последнего вагона, место, где должен был крепиться десятый, вагон-ресторан, было… идеально ровным. Зеркально гладким, будто отполированным до блеска фрезерным станком. Ни заусенцев, ни следов разрыва металла. Чистый, ровный срез, за которым была только ржавая пустыня и наши тени, странно короткие в этом рассеянном, безсолнечном свете.

Я стоял и смотрел на эту невозможную гладь, чувствуя, как последние остатки рационального мира рушатся, проваливаются в эту гладкую, металлическую пропасть. Мы не сошли с рельсов. Нас вырезали. Аккуратно, без лишнего шума, вырезали из привычной реальности и перенесли сюда. В это рыжее, безжизненное нигде.

Ветер, которого не было, завыл в ушах чуть громче. И в его звуке мне почудилось что-то древнее, голодное и бесконечно чужое.

Глава 3. первый «день»?

Знатно охренев от собственных догадок, я почувствовал, как мозг начал буквально перегреваться. Нет, строить теории было делом хоть полезным, но и опасным. Эту умственную жвачку следовало отложить. Лучше — забить голову чем-то простым и осязаемым.

Я резко мотнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение. В ушах отозвался знакомый, успокаивающий голос деда: «Запомни, внучок: в самых хреновых ситуациях есть два лекарства от ступора. Надо занять руки делом а зубы — работой. Жующий человек паниковать не может в принципе, физиология не позволяет. Мозг кровь к желудку оттягивает». Он всегда говорил это с таким видом, словно раскрывал величайшую тайну выживания. Вспомнился и довоенный мультик из детства. Там один