Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон

И не важно, что происходило в следующие дни, главное, я заключил сделку с судьбой. Я мог признать любые вещи — все, что угодно, — только если это не давало мне повода усомниться. Долгое время я не понимал, куда это меня приведет, я лишь видел, что любой факт может исчезнуть от моего неверия в него. Возьмите любой факт, как следует поразмышляйте над ним и, рано или поздно, вы придете к тому, что трудно принять. Мой развитый эгоцентризм заставлял меня не верить — совершенно и полностью, — во все, что я не мог понять. А у такого, как я, скептицизм разыгрывался, чем дальше, тем больше.

Тем летом нам пришлось убежать с курорта — мне и Джуди. Она продолжала делать вид, словно ничего особенного не случилось. Но хотел бы я знать, что она думала на самом деле.

Она не хотела, чтобы я продолжал все это. Она ясно сказала мне об этом.

— Что-то произошло с тобой, Вуди, — тихонько сказала она, методично упаковывая одежду в чемодан, в том же порядке, в каком я подавал ее. — Я уже говорила тебе, что мне все это не нравится. Неужели этого недостаточно, чтобы заставить тебя остановиться?

— Но я не делаю ничего, что мог бы остановить, — ответил я.

— Я бы остановилась, — нелогично сказала она, — если меня попросил ты.

— Я уже говорил тебе, любимая… Я ничего не делаю. Это просто происходит, вот и все.

— Материя, — заявила она, подойдя вплотную ко мне, — не может быть ни создана, ни уничтожена.

Я вздохнул и присел на краешек кровати. Она тут же села рядом и обняла меня.

— Лучше почитай книги, — сказал я.

— Зачем? Ты волнуешься из-за того, что происходит. Ты заставил камень исчезнуть. Но ты не можешь уничтожить материю, из которой он состоит. Она должна превратиться в энергию или во что-то еще. Таким образом, ты просто не мог уничтожить его.

— Но я ведь уничтожил.

— Значит, это не материя. Иначе это не логично, — заявила она тоном «что и требовалось доказать».

— Ты кое-что упустила, неотразимое создание, — сказал я, отстраняя ее от себя. — Я не верю в тот факт, что материя неуничтожима, и никогда не верил. Поэтому материю можно уничтожить. В любом случае, материя — лишь плод моего воображения.

Она дважды беззвучно открыла и закрыла свой ротик, затем начала:

— Но в школе…

— К черту проклятую школу! — рявкнул я. — Я должен доказать это тебе?

Я огляделся вокруг в поисках чего-нибудь для демонстрации, но не заметил ни одной вещи, без которой мог бы обойтись. Я всегда путешествовал налегке. Взгляд мой упал на ее туфли на низком каблуке.

— Погляди… Держу пари, ты где-то потеряла свою обувь.

— Я не… Я… ик!

— … и твои носки…

— Вуди!

— … и милый синий беретик…

— Вуди, если ты…

— …Что? Даже купальник?..

Наверное, я зашел слишком далеко. Так далеко, что я представил себе, что купальник ей вовсе не нужен. Но что же было ей нужно?.. Я думаю, один-единственный раз я что-то сознательно создал своим творческим воображением. Кто-то когда-то подарил мне бесформенный, неуклюжий бурнус, привезенный из Северной Африки. Он был не красив, не удобен, это была самая невообразимая одежда, предназначенная, чтобы закутать человека. Она не заслуживала существования. Когда я подумал «прикрыть ее», то перед глазами у меня невольно возник «бурнус»…

Она судорожно завернулась в него. Затем встала. Она не сказала: «Ты скотина». Или «подонок». Или «тупица». Она сказала:

— Ты изумительный, Вуди, — а потом со слезами выбежала из комнаты.

Я очень долго сидел неподвижно, затем завершил паковать чемодан.

По возвращении в город, в своей комнате я почувствовал себя гораздо лучше. Потому что теперь меня окружали вещи, которые я знал и к которым привык. Они составляли основу старой дрожащей Вселенной. И пока они твердо стояли на своих местах, Вселенная была в безопасности.

У меня вполне хорошая комната. Если бы вы приехали повидаться со мной, то мы могли бы попить кофе, если бы вы были не против вставать каждый раз, когда я тянулся за сахаром. Маленькая была комната. Ковер на стене, коврик навахо на полу. Несколько пастелей и набросок углем, сделанные Джудит. Освещение не резкое, потому что лампу прикрывал снизу диск из черного картона. Книги. Кровать. Радиоприемник, работающий двадцать четыре часа в сутки.

Но почему в сутках должно быть всего двадцать четыре часа?..

Я с усилием избавился от этой мысли, прежде чем что-либо случилось.

Потом я включил обе лампы, радио, электроплитку, на которую поставил кофеварку. Кофеварка зашумела, по радио исполняли «Блюз Лендрорда» (все эти вещи входили в оплату за комнату — три пятьдесят в неделю).

Пока я вешал пиджак в шкаф, в комнату ворвался Дрип, с ревом:

— Это ты, Вуди? Привет, дружище! Ты уже вернулся? Что-то случилось, да?

Я закрыл шкаф, повернулся и отвесил ему пару шлепков по губам и подбородку, затем вдавил колено ему в живот и выпер из комнаты в коридор. В стене напротив моей двери была сначала трещинка, затем вмятинка, а теперь уже чуть ли не ниша в том месте, где Дрип постоянно влипал в нее. Я ничего не имел против него, но я просил его, просил снова и снова стучать, прежде чем врываться ко мне в комнату.

Как только я закрыл дверь, он робко постучал.

— Кто там? — строго спросил я.

— Я…

— Я открыл дверь.

— А, привет, Дрип.

Он вошел и принялся повторять снова и снова свои поздравления и приветы. Бедный старый Дрип. Его третировала половина населения от Истпорта до Сэнди Хука, и если ему это и было не по нраву, то он никогда этого не показывал. Голос у него был писклявый, рост маленький, спина согнутая, не сутулая, а именно согнутая, словно он вечно чего-то боялся, лицо красное, но не от избытка здоровья, плечи, правда, широкие, и подбородок не в меру агрессивный. В общем, парень был сильный, но совершенно безопасный.

Как-то он спросил меня, что я о нем думаю, и я ответил: «Ты — пример перехода Создателя от гипотезы к теории». Он все еще пытается понять мои слова… если вообще что-то способен понять.

Но все же Дрип был полезен. Не важно, кто вы, но рядом с Дри-пом вы чувствуете себя более значимым. Именно этим он и был полезен. То, что он, соответственно, чувствовал себя незначительным и приниженным, было его проблемой. Ничьей вины