Государственный Алхимик - Анна Кондакова

— Боже мой! Борис, останови это безумие! — выкрикнул кто-то из родственников.

Но отец будто не заметил всеобщего ужаса.

Он поднялся с кресла и посмотрел на меня так, что холодок пробежал по спине.

— Ты готов, сынок?

Я глянул в сторону резонаторной капсулы, а потом молча направился к ней. И если б в этот момент я сказал, что мне не страшно, то соврал бы.

Было жутко настолько, что вспотели ладони, а в ногах появилась слабость.

Но я продолжал идти к капсуле.

Воображение уже нарисовало, как меня привязывают ремнями, как крышка стального гроба захлопывается, как вокруг вспыхивают магические печати, заканчивается воздух, как трубки с раствором проникают под кожу, а провода вонзаются в мышцы, как всё тело парализует и выгибается, как барабанит сердце, натягиваются жилы, хрустят суставы, и как из моего плеча живьём вырывают…

— Сынок! — услышал я позади голос отца. — Остановись!..

Глава 2

Крышка капсулы неожиданно захлопнулась.

Захлопнулась прямо перед моим носом!

А ведь до неё оставалась всего пара метров. Два шага до цели, к которой я шёл столько лет!

— Открой капсулу, пока живой, — процедил я, сверля глазами слугу, который закрыл крышку.

— Сынок! — ещё громче позвал отец. — Ты сошёл с ума⁈ За кого ты меня принимаешь? Я всего лишь решил напугать тебя. Понадеялся, что мой нерадивый сын возьмётся за ум. Но ты не испугался, паршивец! Ну и что мне с тобой делать?

Из толпы родственников послышался выдох облегчения.

Я обернулся и посмотрел на отца.

— Вы же сами сказали, что степень наказания равна степени вины, а суровость процедуры оправдана всеобщим благом для общества. Так в чём дело?

Борис снова уселся в кресло.

— Нет, Илья. У меня для тебя совершенно другое наказание. Чуть менее суровое, но тоже на благо общества.

— Другое наказание? — Я едва подавил в себе гнев. — Почему другое?

Отец вскинул брови.

— У меня ощущение, что ты на меня злишься. А если бы я приказал тебя четвертовать прямо здесь, а потом передумал, то ты бы тоже злился?

Не ожидая ответа, он отдал бланк с решением Комиссии секретарю, после чего махнул рукой и велел слугам:

— Уберите капсулу! Живо! Верните её владельцу! Надеюсь, эта вещь нам никогда больше не пригодится!

Я не стал смотреть на то, как уносят машину для Избавления, а моя цель снова от меня отдаляется.

Отец поправил воротник мантии и опять заговорил, обратившись уже к ошеломлённым и побледневшим родственникам. А ужаснуться было чему. Так поиздеваться над собственным ребёнком — на такое был способен только поистине жестокий отец.

Хотя издевательства ещё не закончились.

Похоже, они только начинались, потому что отец снова поднял руку и объявил:

— Итак, господа! Моя воля насчёт младшего сына более милостива и благодушна! Я ссылаю его в Дальний Дом! Это в Гнилом Рубеже, если вы все об этом забыли!

После этого родственники будто онемели.

Оскар тут же покосился на меня, изучая мою реакцию. А реакция у нормального человека могла быть только одна: «Да вы с ума сошли! Уж лучше процедура Избавления!».

Папочка решил спровадить меня не просто подальше от княжеского дома перед важной свадьбой.

Нет, он решил меня убить. Официально сослать туда, где не выживают такие, как я. Недели через две-три ртутный алхимик встретит там лишь счастливую и прекрасную смерть.

Гнилой Рубеж.

Ещё бы.

Эти проклятые земли считались территориями со своими особыми законами, больше похожими на беззаконие. Гнилой Рубеж находился на юго-восточных границах, рядом с одной из Зон Морока с колдунами и землями магического народа Шаньлин. Там же стояли Хинские Рудники — заброшенные шахты, зараженные ядом.

Плюсом ещё и Хребет Шэн, где скрываются летающие кочевники.

Так что у меня, как у ртутного алхимика с первым рангом Пробуждённого Неофита, не было ни единого шанса создать даже годный магический щит, чтобы укрыться от ядовитых паров или атак таких сильных магов-разбойников, как летающие кочевники.

Это был приговор.

Но никто, конечно, не стал перечить главе Дома.

Лишь две моих двоюродных сестры-близняшки — Дарья и Нонна — покачали головами с пышными гривами рыжих кудрей и так печально на меня посмотрели, будто попрощались со мной у гроба.

Ну а потом голос подал дядька Евграф, отцовский младший брат:

— Ты отправляешь мальчика в Дальний Дом, Борис? Но туда уже сто сорок лет никого не отправляли. Как умер великий Михаил Васильевич, так и стоит усадьба. Староста только присматривает. Давно продали бы, да не можем. Мальчик там не выживет. Особенно с пятой кастой алхимика.

Он бросил на меня странный взгляд. Без симпатии, но и без ненависти.

Хотя за всё время знакомства с ним я не припомню, чтобы дядька Евграф хоть немного проявлял обо мне заботу.

Значит, тут было что-то другое.

«Дальний Дом» — так называлась одна из десяти усадеб Великого Михаила, легендарного предка, который и возвеличил род золотых алхимиков северо-западных земель — семьи Ломоносовых.

Он стал первым и пока единственным в истории страны Государственным Алхимиком. Никто больше не удостаивался этого статуса.

Ещё в прошлом веке, перед самой смертью, Михаил вдруг принялся скупать земли, чаще всего заброшенные, негодные для посевов, опасные, ядовитые или мёртвые, и ставил там усадьбы, привозил помощников и слуг, создавал небольшие поселения, мелкие фабрики и даже школы.

Сам он там бывал редко, в некоторых местах только по одному разу, но завещал ни в коем случае ничего не продавать.

Ни пяди земли.

Зачем ему всё это было нужно — никто из семьи не знал.

Так и умер Михаил, в почтенном возрасте, никому не рассказав своего секрета. Многие считали, что это была просто блажь старого алхимика, познавшего Просветление и выжившего из ума.

Эти земли так и прозвали в народе — Ломоносовские Пустыри. Фабрики и школы давно закрылись, только старые усадьбы остались стоять, заколоченные и заброшенные, а рядом с ними — захудалые деревни.

И вот через сто сорок лет после смерти Великого Михаила глава семьи вдруг решил сослать меня именно в такой Пустырь, да еще и в самый опасный, самый дальний, за тысячи километров от Архангельска.

Отец сурово глянул на Евграфа.

— Если мальчик не выживет, то такова воля Башни Мер и Весов.

Больше он ничего не стал пояснять. Затем