Песня для Девы-Осени - Елена Евгеньевна Абрамкина

Дед потянулся вторую стопку налить, но Гришук не дал, убрал бутыль в сундук, на замок запер, а ключ к себе на пояс повесил:

– Полно, дед. Помянули – и будет. Забирайся на печь, а я пойду. Нынче именины у Яровых, звали поиграть. Ложись, не жди, я избу запру.

– Вот и славно. – Дед сразу повеселел и, кряхтя, полез на печь. – Заедь там на выселок, Епифану шкуры отвези.

– Отвезу. – Гришук закинул гусли за спину, взял шкуры и задул лучину. – Спи, дед.

– Что делать в старости, только спать и остается. – Наум забрался на печь и принялся трясти одеяла. – А твое дело молодое. Погуляй, повеселись да к девушкам приглядись. Пора, Гришук, покуда у меня еще ноги ходят, сосватать за тебя красавицу-умницу. А то помру, так бобылем и останешься.

– Спи, дед, – повторил Гришук и вышел за порог.

Не по душе были ему разговоры дедовы. Хоть и вьются девки вокруг молодого гусляра, хоть и звенят колокольчиками серебряными голоса их под гусли, да только одно дело петь да плясать, а другое – хозяйство вместе ладить. И живут вроде небедно: в соболях ходят, кисель медом со своей пасеки заедают, изба крепкая, да не каждая рада будет к ним пойти. Глубоко в лесу их изба, верст десять до села, к подружкам не находишься, на ярмарки не наездишься – Гришук целыми днями в лесу пропадает, а вечерами гуслярничает. Дед Наум к старости ворчлив да капризен стал, что дитя малое, с ним целые дни сидеть ни у кого мочи не станет, а как помрет, и того хуже будет одной в лесу дремучем. Почто Гришуку жена, которая станет за глаза его лешим звать да всю жизнь поминать, что с людьми разлучил? Он бы, может, и посватался, коли нашел бы такую, от которой сердце заходится (так дед о бабке в молодости говорил), да где ж такую возьмешь? Все села окрестные обошел с гуслями Гришук, даже в город на ярмарку не раз и не два шкуры возил, да все не глянется никто.

«Заеду наперво к Епифану, у него две дочки на выданье. Они и от людей вдали жить привыкшие – выселок-то три двора, – и старшая собой вроде недурна. Прокатимся вместе до села, все веселее, чем одному», – решил Гришук и пошел лошадь запрягать. Застелил телегу шкурами, бросил кульки орехов да ягод сахарных и поехал на выселок.

Едет и диву дается: уж давно вересень[1] на дворе, а на деревьях все листья зеленые. Только на веточках, что к самой дороге клонятся, золотые монетки блестят.

«Знать, поздняя зима нынче будет, – смекнул Гришук. – Может, и правда, жениться успею».

Налетел ветерок, натряс полную телегу золотых монеток березовых. Остановил Гришук лошадь, к лесу повернулся:

– Никак и ты меня женить решил, что полну телегу золота насыпал! Так помоги же невесту выбрать, чтоб и тебе по вкусу пришлась, чтоб не обижал ее, покуда меня дома нет.

Зашумел лес, бросил гроздь рябины в телегу, Гришука в спину ветром подтолкнул, мол, поезжай. Рассмеялся Гришук, поднял рябину, на лавку положил.

– Смотри же, старый, чтоб не тебе одному, а и мне люба была! С Ягой жить не стану!

Тронул коня, быстрее поехал. Радостно на сердце, светло, так бы и взял гусли. Одна беда: кто лошадью править будет? Да только разве ж это беда для молодого парня – Гришук и без гуселек петь горазд. Звенят бубенцы на всю округу, а громче их голос молодой сильный разливается. И лошадь веселее пошла, лес кругом ветками машет, точно девушки лентами. Танцуй-пляши, березняк молодой да старый! Едет твой Гришук невесту себе смотреть!

Как по лесу ехал парень молодой,

На лошадке да на резвой, на гнедой.

Ехал-ехал молоде́ц тот неспроста,

Ехал мо́лодец невестушку искать!

    Эй, дед Лесовик, выводи дочерей,

    А я выберу из них да порумяней, постройней!

Не возьму я твою рыжую сосну,

Как с сосной в смоле-колючках не усну,

Не возьму березу в жены, не проси,

У нее вся кожа белая в грязи!

    Эй, дед Лесовик, выводи дочерей,

    А я выберу из них да порумяней, постройней!

С хмурой елью жизнь веселую не жить,

Она всякого горазда схоронить!

И осина чересчур твоя тонка,

У иной потолще левая рука!

    Эх, дед Лесовик, разгоняй дочерей,

    На деревне девки краше, и румяней, и стройней!

Так и влетел с бубенцами на двор к Епифану. А как влетел, так и застыл. Стоит у ворот девица, точно из сказки вышла: стройная, что твоя осинка, коса русая до земли вьется, глаза, что озера бездонные, щеки солнце заходящее так румянцем и разрисовывает. Подавился Гришук песней залихватской, с телеги насилу спрыгнул, да дальше ни шагу, все смотрит на девицу. Храпит лошадь от быстрой езды, трясет головой, звенят бубенцы под дугой – ничего не слышит Гришук, только сердце так и грохочет в груди, точно молот в кузне.

«Как увидел я Марфу, так и встал столбом посередь улицы, и дышать забыл, – вспомнился Гришуку рассказ Наума, – не то что дорогу, только сердце в груди забухало сильно так, да во рту, как с похмелья, пересохло. Испугался, жуть, думал – помираю! Насилу до дому доплелся, брату старшему рассказал. А тот как давай хохотать!

Вспомнился Гришуку рассказ Наума:

– Не помираешь ты, – говорит, – дурень! Любовь это! Иди к отцу да проси сватов засылать, покуда не опередил тебя кто».

«Не соврал дед», – подумал Гришук, а сам взор отвести страшится: девица как есть сказочная, вдруг пропадет.

– Гришук! Гришук приехал! – зазвенели в доме девичьи голоса, и на крыльцо выбежали две дочери Епифана: румяные, смешливые, в веснушках озорных. Про старшую, синеглазую Арину думал Гришук, едучи через лес. Да не во сне ли то было?

– В дом пошли, негодницы! – прикрикнул на них Епифан. – Не по ваши души он приехал. Знать, шкуры привез.

Рассмеялись девушки, в дом не торопятся, знают: не всерьез отец строжится.

– Припозднился ты, Гришутка, – чуть подаваясь вперед и притворно вытирая щеки шитым рукавом, прошептала Арина. – Сосватали нас обеих.

И снова рассыпался девичий смех по крыльцу бубенцами, шаги Епифановы заглушая. А Гришук точно не слышит да не видит их: одна девица длиннокосая перед глазами застыла, точно