Красный генерал Империи - Павел Смолин

зайти после обеда. Я думаю, мне просто нужно отдохнуть денёк, но ради порядка пусть посмотрит. И ещё — Аркадия Васильевича, как явится, попросите ко мне на полчаса, есть к нему вопрос по канцелярским делам.

— Слушаюсь.

Он постоял ещё мгновение. Хотел что-то сказать — я видел по тому, как у него дрогнула верхняя губа. Сдержался. Поклонился — не глубоко, по-уставному, — и вышел.

Я остался один.

Не помню, сколько я просидел в кресле, глядя в окно. По ощущению — час, по часам — десять минут, потому что когда я наконец взял себя в руки и посмотрел на стенные часы в углу, оказалось семь утра без пятнадцати минут.

Хабаровск за окном просыпался. По набережной прошёл патруль — двое нижних чинов с ружьями за плечом, не торопясь, лениво, как и положено по летнему времени. У пристани пароход дал низкий долгий гудок — отвал. Какая-то пёстрая сорока села на подоконник снаружи, посмотрела на меня одним глазом, посмотрела другим и улетела. Видно, не понравилось ей моё лицо.

Я взял с угла стола чистый лист бумаги — желтоватый, плотный, дорогой. Обмакнул перо в чернильницу. Перо сидело в пальцах привычно, я даже не заметил, как взял его правильно. Подержал над листом, глядя в одну точку.

Потом написал — коротко, в столбик, своим, лопатинским, разлапистым почерком, который тут же вышел почему-то ровным и наклонным, как у Гродекова:

1. Не дать утопить китайцев в Благовещенске. Срок — 1 июля.

2. Не лезть с аннексией правого берега. Срок — конец июля.

3. Безобразовцы. Срок — постоянный.

Посмотрел. Подержал перо над листом. Подумал.

Дописал четвёртым:

4. Не дать себя расшифровать. Срок — пожизненный.

И ещё посмотрел.

Потом сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман кителя — туда, где у Гродекова, видимо, лежал какой-то платок, потому что рука нащупала его сразу. Платок я переложил в боковой карман.

Лев на столе смотрел на меня всё так же. Я ему подмигнул.

— Ну что, ваше высокопревосходительство, — сказал я, обращаясь то ли ко льву, то ли к самому себе. — Принято и работаем.

В эту секунду на дальней колокольне, за рекой, ударили к утренней службе. Удар вышел тяжёлый, медный, долгий, — и пошёл широко по реке, по крышам, по садам, через раскрытое окно ко мне в кабинет. Я замер, слушая. Я колоколов не любил никогда — у нас в Сибирцево их и не было, а у деда в деревне церковь стояла без колоколов с тридцатого года, я их живьём услышал по-настоящему только в восьмидесятых, когда стали восстанавливать. А вот теперь, выходит, услышу каждое утро.

Я подождал, пока удар отзвенит. Потом встал, подошёл к окну, открыл его пошире. Снаружи пахнуло утренним амурским воздухом — холодноватым, влажным, с запахом смолы от пристани и чего-то цветущего из сада под окнами. Хорошо пахло. По-человечески.

Я постоял у окна, подышал. Потом оглянулся на стол, на бумаги, на льва, на дельфинчика в подставке.

— Ну хорошо, — сказал я. — Доброе утро, Хабаровск.

И пошёл звать Артемия — пора было одеваться к выходу.

Глава 2

Аркадий Васильевич Соломин явился ровно в восемь, минута в минуту, и я его сразу узнал.

Не лицом — лица я не помнил, лицо вошло в кабинет неторопливо, без поклона, как входят к человеку, у которого служат десять лет подряд. Узнал я его по другому. По тому, как он закрыл за собой дверь — придержав ручку, чтобы не стукнуло. По тому, как у порога чуть приподнял подбородок и осмотрел кабинет одним коротким, почти неразличимым взглядом — на стол, на меня, на окно. По тому, как у него были сложены руки — одна за спиной, другая прижата папкой к боку. Это был человек системы. Я таких человеков системы за сорок лет службы навидался — в наркомате обороны, в штабе округа, в политуправлении, в комитете партийного контроля. Они везде одинаковые. Они выживают любое начальство и переживают любую эпоху, потому что не суетятся.

Лет ему было под шестьдесят. Высокий, сутулый, с мягким брюшком, аккуратно убранным под форменный сюртук статского советника. Лысый — голова голая, чистая, с одним только реденьким седым венчиком над ушами. Лицо умное, выправленное, без единого лишнего движения; глаза за стёклами пенсне небольшие, серые, чуть слезящиеся от долгой бумажной работы. Усов не носил, бороды не носил — что для эпохи, как я уже успел заметить, было редкостью.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.

— Доброе утро, Аркадий Васильевич. Садитесь.

Он подсел к столу, положил папку перед собой — не открывая. Это, я уже понял, был у него способ показать, что он пришёл не докладывать, а слушать. Папка лежала на всякий случай — если понадобится. Хорошо.

Я налил из графина воды в стакан, отпил.

— Аркадий Васильевич, у меня сегодня к вам один вопрос. Не служебный, не срочный. Просто хочется поговорить, как мы с вами не разговаривали давно. Можете уделить полчаса?

Он не моргнул. Не дрогнул ни единым мускулом. Только в глазах за пенсне что-то на мгновение остановилось — и снова пошло.

— Разумеется, ваше высокопревосходительство.

— Вы давно при мне служите?

— С девяносто третьего, ваше высокопревосходительство. Сначала при Сергее Михайловиче Духовском, потом при вас. Семь лет.

Сергей Михайлович. Я чуть не вздрогнул — но удержал лицо. Сергей Михайлович Духовской, бывший приамурский генерал-губернатор, нынче — туркестанский. Это было в общей голове, я к нему даже не успел потянуться, оно пришло само. Я кивнул.

— И как, по-вашему, Аркадий Васильевич, я как начальник переменился за эти годы?

Вот тут он задержался. Не ответил сразу. Аккуратно поправил пенсне, посмотрел в окно, потом на меня. Я ждал.

— Простите, ваше высокопревосходительство, я не вполне понимаю вопрос.

— Я объясню. Я нынче с утра не вполне в своей тарелке. Доктор приедет позже, посмотрит, но я уже сам про себя понимаю — переутомился. У меня в голове последний месяц накопилось столько, что я сам не помню, чего хотел полгода назад. Вот я к вам и обращаюсь, голубчик. Не как к правителю канцелярии, а как к человеку, который меня знает дольше, чем я сам себя последний год помню. Расскажите мне про меня. Только честно. Что я за начальник? Где у меня твёрдо, где у меня шатко?

Я говорил это спокойно, ровным голосом, чуть с виноватой улыбкой