Смоленское лето - Константин Градов

Пятое. Найти своих. Полк. Пока я цел и документы целы — меня вернут в часть. Там будут знать, где моя эскадрилья, кто жив, кто нет. Там и начнётся настоящее.

Я открыл глаза. Впереди на дороге что-то поменялось: колонна отошла к обочине, шофёр дал сигнал, полуторка вильнула. Меня мотнуло на борт, правая рука дёрнулась, в глазах мигнуло белым. Когда проморгался, колонна уже прошла. Пыль оседала. Снова женщины с узлами, снова обмотки, снова корова. Я привалился к борту плотнее и больше не закрывал глаза до самой санчасти.

Полуторка встала у деревянного дома на окраине. Краска облезлая, ставни открыты, над крыльцом рука в белом махнула. Во дворе стояли палатки — две или три, серые, полевые, с красным крестом на боку. Костёр дымил в железной бочке, над ним висело ведро, в ведре булькало. Пахло йодом и варёной тряпкой. От соседнего дома тянуло махорочным дымом: курили несколько человек стоя, один сидел на корточках у стены.

Кто-то крикнул: «Разгружай!» Меня стащили за ноги. Я успел перекинуть левую руку, поймал борт, съехал сам. Ноги подогнулись, устоял.

— Ходячий. Сюда. В первую палатку, — бросил санитар, не глядя.

Я сделал два шага. У входа в дом стоял человек.

Он не двигался. Стоял спокойно, как стоят люди, которые тебя ждут. Гимнастёрка застёгнута до горла, в петлицах тускло блестел щит с мечом. Худой, невысокий. Лицо в тени козырька фуражки. В правой руке — папироса; стряхивал пепел мелко, часто, аккуратно. В левой — маленький затасканный блокнот, закрытый. Ремень пригнан плотно, портупея тоже. Сапоги пыльные, но пыль ровная, не свежая — ходил весь день.

Он глянул на меня. Не враждебно. Так смотрит человек, которому нужно, чтобы ты подошёл сам. Я подошёл.

— Лейтенант Соколов? — произнёс он негромко. — Так точно. — Капитан Кузьмин. Особый отдел. Завтра с утра поговорим. Сейчас идите, лечите руку.

Он коротко кивнул санитару. Санитар тронул меня за локоть. Я пошёл. На ходу, на выходе из взгляда, слышал за спиной короткий щелчок — Кузьмин раскрыл свой блокнот и что-то записал. Одну строчку, не больше. Но записал.

В палатке пахло йодом, хлоркой и гарью. Кто-то тихо стонал у дальней стены. Белокурая медсестра в запотевшей косынке показала на табурет у стола. Я сел. Руки лежали на коленях, правая — ладонью кверху. Левая нащупала клапан планшета: застёгнут. Это было всё, что я сейчас контролировал: один застёгнутый клапан.

Где-то на западе, далеко, глухо ухнуло. Один раз, протяжно.

Полог палатки опустился за моей спиной.

Глава 2

Проснулся от того, что рядом передвигали что-то железное.

Лежал лицом в потолок — серая парусина палатки, в шов затекло солнце, пылинки висели в косом луче, не двигались. Пахло йодом, хлоркой и ещё чем-то, чего не хотелось различать. Пахло, кроме того, свежим сеном — под простынёй, на которой я лежал, был соломенный тюфяк, и солома пришла с мая, пахла ещё июньским полем.

Я лежал и считал себя заново.

Правая рука забинтована от пальцев до локтя. Пальцы шевелятся — мизинец хуже, но идёт. Плечо тянет. Левое ухо уже не глухое — в нём тонкий звон, но звуки сквозь него проходят, слова можно будет понимать. Голова тяжёлая, но не крутит. Живой.

Четыре койки в палатке вместе с моей. Две напротив — на одной красноармеец лет сорока, с перевязанной головой, дышал коротко, ровно, не просыпался. На второй — никого; был, и нет. Койка у самой стенки стояла с голым матрасом, у изголовья — простыня комом. Санитарка, молчаливая, с полотенцем на плече, собирала в сумку чью-то гимнастёрку, потом вышла, не обернувшись.

Справа от меня, через проход, стоял пустой табурет и на нём — маленький осколок зеркала на деревянной подставке. Обломанный угол, трещина через стекло. Для бритья.

Я сел. Сесть оказалось можно. Голова чуть повело, но удержалась. Правая рука висела поперёк колен, я её не трогал. Спустил ноги — ноги были чужие, молодые, жилистые, с тонким волосом. Сапоги стояли у тумбочки, один носком влево, другой чуть поодаль. Брюки на мне были солдатские, простые, чистая, верно, чья-то чужая пара; моих я не помнил.

Встал. Подошёл к табурету. Наклонился.

В зеркале был молодой человек.

Русые волосы, стриженые коротко, на затылке прядь стояла торчком. Серые глаза — серые с просинью, широко расставлены, ресницы светлые. Лицо продолговатое, подбородок с мягкой ямкой посередине. На правом виске — пятно ожога, красный лоскут с серебряной коркой по краю. Скула поцарапана. В волосах, у корня, — сажа; не всю отмыли.

Я скользнул глазами ниже. Шея тонкая, с выступающим кадыком. На ключице справа, у самого края воротника — маленькая родинка. На левом предплечье у локтя, где рука выглядывала из-под рукава, тот самый шрам полукольцом, который я нащупал ещё в кабине, — белый, давний, с чёткой дугой. Этот шрам был не мой, но на моей руке. И родинка — не моя, но над моим дыханием. И кадык не мой, а всё же двигался, когда я глотал слюну.

Молодой человек в зеркале встретил мой взгляд. Я разглядывал его, он — меня.

— Здравствуй, Лёша, — произнёс я тихо, одними губами, без звука. Он не ответил. Я постоял так секунд десять. Потом выпрямился. В зеркале отплыл вверх край подбородка, потом — шея, потом — воротник чужой гимнастёрки. Я отошёл.

Полог отодвинулся. Вошла медсестра.

— Встали уже, товарищ лейтенант? — сказала она не сердито, а буднично. — Ну-ну. Садитесь, посмотрю руку.

Она была молодая, с круглым лицом, с веснушками над верхней губой. Косынка сбита набок, под косынкой светлые волосы. В руках — свёрток чистой марли, бутылёк с йодом в ладони.

— Как звать? — спросил я. — Меня? Дуся. Евдокия, если по паспорту. Вам чего, Дусю или Евдокию? — Дусю. — Ну вот. Руку дайте.

Села на табурет, взяла мою правую кисть на колено. Разматывала ровно, не дёргая. Где присохло — подливала йодом из бутылька. Я смотрел в сторону и дышал носом.

— Вы когда привезли — думали, поплывёте, — говорила она между делом, не поднимая глаз. — Товарищ капитан ещё вчера вечером заходил, стоял. Глядел. Сказал — завтра. Вам повезло, что вчера не разбудили. — Капитан? — С особого отдела. Худенький такой. Сегодня опять