Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

На полпути к лифту я столкнулся с Петром Ильичом, нашим главным планетологом. Он был из той породы людей, чей облик с годами не столько стареет, сколько обтачивается временем, как валун — водой. Грузный, но не рыхлый, скорее плотно сбитый, словно слепленный из материала повышенной прочности, с широкими плечами и тяжёлыми руками, с крупными, чуть деформированными в суставах пальцами — наследием десятков полевых сезонов, когда породу щупают не только спектрометром, но и собственными ладонями. Седые волосы он стриг коротко, почти под машинку, и они топорщились надо лбом серебристым ёжиком, контрастируя с густыми, ещё тёмными бровями, под которыми прятались глаза — небольшие, карие, с припухшими веками, но удивительно ясные, без старческой желтизны, с привычкой смотреть на мир сразу в двух масштабах. Одевался он не по форме, а по удобству — мягкая тёмно-серая куртка из материала с эффектом «памяти ткани», который сам разглаживал складки, да старые полевые ботинки на магнитной шнуровке. Единственной данью регламенту был нашивной знак на левом рукаве: серебристый глобус, оплетённый орбитами.

— Андрей Леонидович, всё медитируете? — улыбнулся он одними глазами, потому что остальная часть лица оставалась спокойной, как у человека, который давно разучился тратить мимику впустую.

— Да не медитирую, — ответил я без раздражения, скорее с лёгкой усталостью от собственных мыслей. — Пытаюсь запомнить, чтобы там было с чем сравнивать. А то прилетим — а там только красная пыль и никакого заката, и что я тогда буду вспоминать?

Планетолог понимающе кивнул и не стал продолжать расспросы — он вообще умел вовремя замолчать, редкое для учёного качество, которое я в нём особенно ценил.

— Завтра на медосмотр? — спросил он, бросив быстрый взгляд на моё запястье, где ещё не до конца угасло свечение коммуникатора.

— Да, семь утра. Как обычно — ни свет ни заря.

— Ничего, после осмотра Миронова обычно выписывает талон на лишнюю порцию чая, так что не всё так страшно.

Мы разошлись, и я вошёл в лифт — кабину без троса, движущуюся в магнитном поле шахты почти бесшумно. Двери сомкнулись, отсекая коридорный свет, и я прислонился спиной к прохладной стене, отделанной матовым пластиком цвета слоновой кости; кабина мягко загудела низкой, успокаивающей частотой, набирая скорость. Я закрыл глаза и подумал, что через несколько дней этот звук сменится иным — низким, утробным рокотом двигателей межзвёздного корабля, которому предстоит нести нас через абсолютную пустоту, и что озёра, и этот закат, и запах хвои — всё останется здесь, на Земле, в памяти, а потом, возможно, превратится в сон, который мы будем видеть в гибернации, сон о доме, который уже не вернуть.

И всё же на душе было спокойно, почти по-домашнему, хотя я отлично понимал, что это спокойствие — не уверенность, а просто усталость и хороший вечер. Потому что я знал — или, по крайней мере, очень хотел в это верить, — что человек из нашего Союза везёт дом с собой не в чемодане, а в таких вот мелочах: в привычке хрустеть пальцами, в бессмысленном жесте поправить очки, которых нет, и в чашке чая с чабрецом, которую даже на Kepler-452b придётся заваривать точно так же, иначе какой смысл лететь так далеко.

Глава 2.

Проснулся я рано, когда небо над плато только начинало наливаться бледной голубизной, а звёзды ещё не погасли, но уже утратили ночную резкость, став из серебряных гвоздей просто бледными точками на выцветающем бархате. Импланты услужливо подали сигнал в зрительный нерв — мягкая янтарная строка в левом верхнем углу поля зрения: «06:12. Температура за бортом: 7 °C. Ветер: северо-западный, 4 м/с. Давление: 672 мм рт. ст.» Я моргнул, убирая интерфейс, и ещё несколько минут лежал неподвижно, слушая, как просыпается тело — этот древний, мудрый механизм, которому не нужны ни импланты, ни процессоры, чтобы знать: утро настало, пора жить дальше.

Сначала — глубокая, почти осязаемая тишина. Потом — собственное дыхание, спокойное и ровное, как волны невидимого моря. Потом — далёкий, едва различимый гул гравитационных подъёмников, которые никогда не останавливались и служили чем-то вроде механического пульса всего комплекса, его размеренного, надёжного сердцебиения. Я пошевелил пальцами ног под покрывалом, размял запястья — осторожно, без резких движений, потому что двадцать восемь лет, конечно, не старость, но тело после вчерашнего долгого стояния на смотровой требовало к себе бережности, почти нежности.

Я сел на край койки и опустил босые ступни на тёплый пол. Утро. Последние дни на Земле. Каждое из них теперь будет иметь цену, которую осознаёшь не сразу, а постепенно, по капле, как просачивается вода сквозь трещину в камне — незаметно, но неостановимо.

Одеваться в форменный китель не хотелось. Сегодня — никаких инспекций, никаких официальных встреч до самого медосмотра, и я позволил себе ту малую, почти интимную свободу, которую даёт одежда, выбранная не по уставу, а по душе. Я выдвинул неглубокий ящик встроенного шкафа, сделанного из светлого пластика с текстурой под древесину — наши дизайнеры, кажется, потратили немало усилий, чтобы даже казённая мебель выглядела как домашняя, — и достал джинсы из плотного органического хлопка, чуть грубоватые на ощупь, хранящие память о десятке стирок. Поверх натянул свитер тёплого оранжевого оттенка — почти тыквенного, чуть приглушённого, какой бывает у осенних листьев, пролежавших день на солнце. Его связала мать года три назад и прислала с оказией: толстая шерсть ангорской козы, мягкая, но не колючая, с высоким горлом, которое уютно облегало шею. Я носил его редко, только в дни, когда хотелось чувствовать себя не «руководителем экспедиции», а просто Андреем — и сегодня был именно такой день.

Вообще, одежда в наше время давно перестала быть знаком статуса или достатка, превратившись в дело сугубо личное, почти интимное: после того как текстильная промышленность перешла на безотходные биофермы и замкнутые циклы, каждый мог заказывать ткани и фасоны через сеть мастерских — без денег, просто по потребности и вкусу, — и здесь, в «Горизонте», среди белых лабораторных стен, люди носили кто что хотел, от классических кителей до ярких этнических узоров Океанического Союза, и никому не приходило в голову мерить друг друга по одёжке.

Я прошёлся к низкому кедровому столику, включил чайник — простой керамический, с нагревательным элементом на основе графеновой плёнки, почти бесшумный. Достал из жестяной коробки щепотку чабреца, бросил в кружку, залил