Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Он разложил бумаги на большом столе, надел очки и с четверть часа читал пакет Раздольского молча, водя по строкам сухим пальцем. Я не мешал. Сычёв стоял у шкафа. Морозкина ждали к одиннадцати.

— Так, — сказал наконец Белкин и снял очки. — Разберём, что нам прислали. Дело заведено по статье о возбуждении смуты через учебные заведения. Звучит страшно. На деле же это значит вот что. — Он пристукнул пальцем по бумаге. — У них нет ни одного факта. Есть донос, есть фамилия Залесского, который под надзором, есть фамилия Краснова, который из ссыльных, и есть ваша воскресная школа, в которой оба касались дела. Из этих трёх вещей складывают картину. Картина такая: голова содержит школу, в школе — поднадзорные, в школе — рабочие, рабочих учат поднадзорные, следовательно, в школе сеют смуту, а голова сему потворствует.

— Логично.

— Складно, — поправил Белкин. — Не логично. Логика — это когда из фактов. А тут из фамилий. — Он положил очки на стол. — Павел Андреевич, я вам скажу, как есть. По форме дело пустое. Школа открыта законно, программа лежит в думе, Залесский к политике не касался — на это у нас бумага из самого Казанского учебного округа, апрельская, где сказано, что преподавал он географию и русский и в неблагонадёжном замечен не был. Краснов — ссыльный, верно, но ссылка отбыта, надзор кончился, и учит он грамоте, а грамота не крамола. По форме мы это разбиваем в три приёма.

— А не по форме?

Белкин помолчал.

— А не по форме, — сказал он, — дело не в форме. Кто-то в Петербурге захотел, чтобы это дело было. И пока он этого хочет, форма будет искать, за что зацепиться. Мы отобьём по статье — он зайдёт по другой. Это не суд, Павел Андреевич. Это пока ещё не суд. Это дознание — то есть человек с правом задавать вопросы будет задавать вопросы, и от того, как мы на них ответим в первые тридцать дней, зависит, станет ли это судом.

— А Краснов? — спросил я. — По форме грамота не крамола, согласен. А по существу? Краснов — человек с прошлым, и прошлое это всем известно.

Белкин снова надел очки, будто за ними ему думалось вернее.

— Краснов опаснее Залесского, — признал он. — Залесского мы прикроем бумагой округа, тут чисто. А Краснов — да, бывший ссыльный, и сколько ни говори, что ссылка отбыта и надзор снят, в деле о смуте само слово «ссыльный» весит. Поэтому я бы Краснова в ответе не выпячивал и не прятал. Прятать нельзя — заметят, что прячем, и решат, что есть что прятать. Выпячивать тоже нельзя. Я бы дал его ровно, в общем ряду, как одного из преподавателей грамоты, с прочими наравне, и приложил бы список того, чему он учил: азбука, счёт, чтение по складам. Пусть всякий, кто захочет искать в азбуке смуту, сам и выглядит дураком.

— А если захотят?

— Захотят — найдут, — спокойно ответил Белкин. — Я же говорю, Павел Андреевич: дело не в форме. Если в Петербурге решено довести, доведут и на азбуке. Наша задача не в том, чтобы не дать повода — повод они выдумают. Наша задача — чтобы всякому, кто станет это читать со стороны, незаинтересованным глазом, было ясно как день: придираются. Чтобы сама бумага наша была спокойнее и чище ихней. В таких делах выигрывает не тот, кто громче кричит «невиновен», а тот, на чьей стороне выходит очевидность.

Я кивнул. Это я понимал и сам, но услышать от Белкина было нелишне — Белкин не пугал и не утешал, Белкин называл вещи, и в дни, когда город шепчется, человек, называющий вещи их именами, дороже всякого утешителя.

— Значит, так. — Я придвинул чистый лист и взял перо. — Готовим ответ. По первому — характеристика округа, объяснительная Залесского, свидетельство Серафима и Вебера, что в школе политики не касались. По заводу — нотариальная бумага: из пайщиков я вышел в декабре, доли не имею, корысти в школе у меня нет и быть не может, потому что школа денег не приносит, а отнимает.

— Завод тут при чём? — спросил Сычёв от шкафа.

— Притом, — сказал я, — что в доносах вторым слоем всегда идёт корысть. Не написали ещё, так напишут: содержит школу для виду, а сам наживается. Заткнём заранее. Пусть лежит в пакете бумага, что городской голова в кирпичном товариществе с декабря не пайщик и документы открыты любому, кто пришлёт проверить.

Белкин чуть усмехнулся — той короткой профессиональной усмешкой, какой один мастер отвечает другому на хороший ход.

— Вы научились, Павел Андреевич, — сказал он. — Год назад вы бы оправдывались. Теперь вы затыкаете дыры прежде, чем в них спросят.

— Год назад я многого не умел.

— Это правда. — Он снова надел очки. — Ну, садимся писать.

* * *

Морозкин пришёл к одиннадцати, как и сказал, — а Савва Парфёнович всегда приходил точно, ни раньше, ни позже, и эту точность я давно числил среди его достоинств, рядом с тем, что он никогда не говорил лишнего и никогда не обещал того, чего не сделает.

Он снял картуз, поклонился Белкину, кивнул Сычёву, сел.

— Слыхал, — сказал он сразу, без захода. — В нижнем городе с воскресенья говорят. К обедне выходил — слышал у паперти.

— И что говорят? — спросил я.

— Разное. — Морозкин подумал, как сказать точнее; он всегда думал, прежде чем сказать. — Кто говорит — голову травят, как травили всегда, и поделом тем, кто травит. Кто говорит — дыма без огня не бывает. Второго мало, но он есть. — Он поднял на меня спокойные тёмные глаза. — Я вот зачем пришёл, Павел Андреевич. Бумагу вашу в Петербург я сопроводил своим письмом — это вы знаете, ушло в среду. А теперь скажу про нижний город. Шептать против шёпота — дело пустое. А вот что не пустое: пусть в нижнем городе и дальше знают, что я с вами. Меня там слышат.

— Знаю, что слышат.

— Не оттого слышат, что я богат, — сказал Морозкин ровно. — Богатых там не любят, как и везде. А оттого, что знают: Морозкин зря не станет. И если Морозкин с