Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— Три имени, Павел Андреевич.

Он положил лист и встал. Так он клал передо мной то, что не нуждалось в комментарии: имена, суммы, даты. Сам списывал по ходу в свою тетрадь, сам передавал мне по окончании. Моё дело было — прочитать.

На листе столбцом, его чистым писарским почерком:

Бухвостов К. А., мещанин, гласный думы. Подпись поставлена 3 января (понедельник). Форма расчёта: вексель по предъявлении, сумма не обозначена. Посредник — Трофимов.

Шмелёв, купец 2-й гильдии, отчество не уточнено (по его утверждению — после подпишется полностью). Подпись поставлена 4 января (вторник), первая половина дня. Форма расчёта: отсрочка кредитного обязательства у Гордеева, срок — один год. Посредник — Трофимов.

Синицын О. Г., мещанин, лавочник. Подпись поставлена 4 января, вторая половина дня. Форма расчёта: обещание содействия в получении разрешения на расширение лавки по Пушкарской. Посредник — Трофимов лично.

Я перечитал. Подписался мысленно: трое, ровно по ведомственной инструкции, не больше и не меньше. Хорошая аккуратная работа. Кто её оформлял в Петербурге — я не знал по имени, знал только по должности: зять Гордеева, где-то в Департаменте общих дел МВД. Для меня эта фигура существовала через Долгушина, который упоминал её косвенно; через рассказы Сычёва, у которого в Казани есть знакомый писец; через само ощущение стиля. Стиль петербургский — сдержанный, формальный, без лишних слов. Ровно три строки, в каждой — подпись, форма расчёта, посредник. В административной культуре, которую я успел изучить по бумагам управы за десять месяцев, — это не провинциальная работа. Провинциальная работа оставляет на бумаге эмоцию, канцелярское пыхтение, следы правок. В этом листе ничего такого не было.

— Про Синицына расскажете, Фёдор Игнатьич?

Сычёв помолчал. Потом пенсне снял, и в этом жесте я различил: сейчас будет не короткая справка, а короткий, но содержательный портрет. У Сычёва на каждого мещанина Бережанска старше сорока лет — отдельный очерк в голове, накопленный за десятилетия службы.

— Осип Гаврилыч Синицын, сорок восемь, лавочник на углу Пушкарской и Рыбной. Торгует ситцем и лентами, товар завозит из Казани — не у оптовиков, а лично у двух еврейских торговцев, которых узнал ещё в семидесятом. Православный, прихожанин Преображенского собора, но не из активных — скорее на виду, чем в сердце. Жена, трое детей, старший — в гимназии, второй год шестого класса (не с отличием). Долгов немного, но и оборота немного. Человек средней ямы — не поднимается и не падает.

Сычёв надел пенсне обратно.

— Осенью восемьдесят первого он приходил в управу три раза, по одному и тому же делу. Первый раз, в сентябре, — просил ссуду в двести рублей на расширение торговли. Я ему ответил, что управа ссуд не выдаёт, это не наша функция; могу ему дать список сочувствующих ростовщиков, кроме Цукермана — у Цукермана он бы сам не взял. Он ушёл.

— Второй раз?

— Второй раз в октябре — принёс прошение о субсидии. Я это прошение прочёл один раз молча, потом второй раз вслух — сам себе, чтобы проверить, что не ошибся. Там было написано — цитирую близко к тексту, хотя подлинник подшит в ноябрьский наряд: «являюсь человеком обиженным судьбой и торговлею ситчиком, каковая у меня не идёт, поелику ленты в Бережанске дорогие, а ситчик, напротив, дешёвый, а я между тем православный и в собор хожу регулярно». На такое прошение невозможно дать ни согласия, ни отказа — можно только вернуть с указанием привести в надлежащий вид. Я вернул, указав переписать.

— А третий раз?

— Третий раз он пришёл в ноябре с тем же прошением, переписанным другой рукой. Чистым писарским почерком, по форме, с обращением и подписью. — Сычёв сделал паузу. — Переписано было хорошо. Тем же почерком, каким Трофимов ведёт гордеевскую переписку.

Я посмотрел на Сычёва внимательно.

— Вы это поняли тогда?

— Тогда — нет. Тогда просто отметил про себя, что почерк чужой. В ноябре мы ещё не знали, через какие каналы Гордеев начнёт подписанты добирать. Это я связал сегодня, когда увидел фамилию третью в списке.

— Хорошо, что связали.

— Павел Андреевич. — Сычёв взглянул на меня почти виновато. — Я об этом думаю со вчерашнего вечера. Если бы в ноябре я сообразил, что Трофимов уже работает через Синицына, — мы бы знали про это на полтора месяца раньше. Тогда и подписанта бы этого у них могло не быть.

— Фёдор Игнатьич. Мы с вами весной прошлого года знали половину того, что знаем сейчас. В ноябре я тоже не сообразил бы, даже если бы мне почерк показали. Не укоряйте себя задним числом.

Сычёв кивнул — коротко, сдержанно, так, как кивал всегда, когда соглашался, но оставлял себе право ещё об этом подумать наедине.

Остался лист на столе. Я ещё раз перечёл три строки. Провёл пальцем по имени в середине.

Шмелёв, отчество не уточнено, подпишется полностью после. Это я знал наперёд — этот человек в бумагах всегда чуть опаздывает. Он и подпись свою ставит с колебанием, и отчество напишет тогда, когда уже нельзя не написать.

Аккуратная работа. Не моя, но — узнаваемо рабочая.

В четверг, шестого января, на Богоявление, управа работала в обычном режиме. Служебный праздник, но не казённый: городские управы государственные праздники отмечают по собственному уставу, в этом году решили работать — освящение воды на Волге было назначено на второе января, в понедельник, под Рождество; шестого же оставалось только полдня в церковь и полдня в управу. Я пошёл в собор к утрене на полчаса (Серафим служил, молебен короткий, народу немного), к десяти вернулся.

В одиннадцать в передней зашоркали незнакомые сапоги. Наёмный курьер — немолодой мужик в длинном кожухе, с лицом, отдуваемым морозом в красные пятна. Передал Сычёву простой конверт, без опознавательной печати, без служебного штемпеля.

— От господина Долгушина. Просили передать лично господину голове.

Сычёв расписался в курьерском реестре, курьер ушёл. Конверт принёс ко мне, закрыл дверь.

Я вскрыл. Внутри — две сложенные вчетверо бумаги. Первая — копия служебного представления, присланная из Казани неофициально, в простом виде, без печатей. Вторая — сопроводительная записка, в две строки, рукою Долгушина:

Павел Андреевич. Срок ответа — 15 февраля. С уважением, М. П.

Я разложил представление на столе. Прочитал первый раз — быстро. Второй раз — медленно, с карандашом. Подчеркнул ключевые обороты.

Два пункта обвинения.

Первый — превышение полномочий городского головы при ревизии трактиров