Падение Левиафана - Денис Старый

дескать, у них с Османами мирный договор, и для начала военных действий нужен веский «казус белли». И даже всеобъемлющий, скрепленный кровью союзный договор с Российской империей почему-то не считался в Вене достаточным поводом, чтобы ударить туркам в тыл.

Они были одни. Перед ними лежал холодный Дунай, на высотах скалилась пушками Исакча, а за спиной захлопывалась ловушка.

Австрийцы вели извечную, циничную игру кабинетов — ту самую прагматичную партию, в которую позже, усвоив горькие уроки, научится играть и сама Россия. И в Вене, и в Петербурге это прекрасно понимали. Двуглавый орел Габсбургов просто выжидал, расправив крылья над границей, готовый стервятником пасть на добычу. Вся Европа замерла в ожидании вестей о решающих баталиях. Кто выйдет победителем из этой мясорубки, к тому и примкнет «верная» Австрийская империя. Если османы раздавят русские полки — австрийцы так и останутся стоять в своих лагерях, даже не помышляя переходить границу. Но если победит Россия, если этот дряхлеющий османский Левиафан получит смертельную рану, от которой уже не оправится — Вена тут же бросится «помогать», чтобы отхватить свой кусок при дележе рухнувшей империи.

Корней резко выдохнул, отгоняя лишние политические мысли. Перед ним был Дунай и враг.

— Нам нужна крепость! — хрипло, но твердо заявил Чеботарь.

Возникла секундная пауза. А затем его соратники — подчиненные, но связанные с ним той особой, кровавой окопной порукой, где порой стираются чины, — вдруг заулыбались. Они начали переглядываться, пряча усмешки в пропыленные усы.

— А я вам что говорил⁈ — тихо, но довольно оскалился Игнат Коростылёв, заглядывая в глаза каждому из товарищей. — Гоните монету, черти. С каждого по пять рублев!

Чеботарь нахмурился, тяжело посмотрев на сотников.

— Вы что, черти драные, еще и спор держали? Да на деньги? На то, что я решу штурмовать эту цитадель?

В этой короткой фразе смешались и минутное раздражение, и мрачная веселость — словно проблеск света в сгущающейся тьме самоубийственного похода. Но в глубине души Корнею неприятно кольнуло. Ему не понравилось, что его читают как открытую книгу. Что его командирская мысль кажется им столь предсказуемой.

Это уязвленное чувство заставило его вновь, уже с холодным рассудком, перебрать в уме все возможные варианты — кроме позорного бегства в сторону. Можно было попытаться переправиться в районе Измаила. Но разведка, которая чуть ли не по бревнышку срисовала тамошние укрепления, донесла: у турок там от силы пять небольших, обветшалых галер. Да, взяв крепость, можно было бы пустить строения на плоты. Но именно у Измаила Дунай ревел с пугающей скоростью, а твердый подход к воде имелся лишь под самыми пушками цитадели. Вокруг же расстилались такие гиблые, бездонные топи, где не то что тяжелую телегу со штуцерами — пешего солдата засосет насмерть.

Была еще Силистрия, лежавшая северо-западнее. Но внутреннее, звериное чутье подсказывало Чеботарю, что и эта крепостица не сулит ничего хорошего — те же гибельные плавни и турецкие батареи.

А вот здесь, у Исакчи…

— Если мы захватываем крепость на холмах, то мы автоматически держим и саму переправу, — размышлял вслух Чеботарь, раздвигая жесткие стебли камыша и вглядываясь в противоположный берег. — Она ведь уже готова. Стоит целехонька. И наводили ее, к гадалке не ходи, не турки, а французские инженеры…

Перед ними, покачиваясь на темной свинцовой воде, лежал шедевр военной логистики. На крепко сшитых плоскодонных лодках покоились толстые, идеально подогнанные бревна настила. Переправа была необычайно широкой, намертво стянутой корабельными канатами. Тяжелые кованые якоря впились в речное дно, не давая стремительному течению разорвать мост.

— Вы только поглядите, — с мрачным восхищением закончил Корней. — По такому настилу тяжелая обозный тяжелый воз пройдет, даже не скрипнув. Я таких переправ отродясь не видывал… Не турка сие ставила, думаю я.

— Да в чем разница-то: турка, али не они… Командир, да понимаем мы, чего ты больше всего опасаешься, — голос Игната Коростылёва упал до хриплого, напряженного шепота. — Думаешь, обломаем зубы об эту каменную кость, не возьмем твердыню. И стены тут каменныя, такие добре пушками молотить, в миг посыпятся, а так… Сложно. Но ты только глянь: ворота распахнуты, обозы прут сплошняком, никто их не щупает. Мы же не обнаружили себя, значит, сможем зайти, как мыши в амбар. Крепостица невелика. Да, на холме, поэтому придется войти тихо, под видом интендантов, и начать вырезать караулы без единого выстрела. А как зачистим ворота — впустим конных.

Игнат указал рукой с зажатым в ней пучком камыша в сторону реки.

— Главное — запереть верхние ворота и выстроить фас обороны там, внизу, у самой воды. Чтобы те турецкие полки, что сейчас идут по понтонам — а их там, судя по знаменам, не меньше двух — не опрокинулись на нас. Сам посуди, Корней: полк на переправе — это не строй, это неповоротливое стадо. Пушки на телегах, порох зачехлен, аскеры на воде качаются. Если ударим с ходу, пока они отрезаны от своего обоза, мы их на берегу прямо в капусту покрошим! — Коростылёв оглянулся на остальных сотников, и те ответили ему мрачными, согласными кивками.

Корней Чеботарь крепко зажмурился. Сквозь багровый сумрак сомкнутых век он, как учил его когда-то Государь, шаг за шагом прокручивал в уме рисунок предстоящей бойни. Он вслушивался в себя, пытаясь понять: не вопит ли его звериное чутье? Не кладут ли они прямо сейчас свои буйные головы в пасть матерому волку, самонадеянно решив, что зверь стар и беззуб, тогда как в темноте уже влажно блестят его клыки?

Тревога, безусловно, жгла грудь ледяным холодом. Но была ли это интуиция, предчувствующая неминуемую гибель, или же тот самый неизбежный, липкий предсмертный мандраж, без которого не идет в сечу ни один человек из плоти и крови? Корней так и не смог с этим разобраться. Выбор был сделан. Рубикон, точнее, Дунай, нужно было переходить.

— Нет… иначе нужно тут. Не только нахрапом и на авось, пусть и без оного не обойтись. Нужно думать, как внутри оборону держать, да ворота не отдать. Большим скопом не подойти — то верно. А вот по хитрости… Слушай, браты, как поступать станем…

* * *

— Да как ты смеешь преграждать мне путь, нечистое животное⁈ — пронзительный, срывающийся на визг голос Ахиллеса Аристобуса хлестким эхом ударил в каменные своды ворот Исакчи. — Тому, кто вхож в гаремы падишаха нашего? Да стоит мне…

Грек виртуозно играл свою роль. Полноватый, с абсолютно безволосой, блестящей от пота головой, облаченный в богатый шелковый халат, он отыгрывал султанского евнуха. Правда такой типаж был более верный к временам более