Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская

замечает у своего плетня Пита, такого исхудавшего и измученного, что у неё невольно сжимается сердце. Шани сокрушённо качает головой. Но ведь она знала, что он вернётся?

Они идут в яркий домик с соломенной крышей, и она громко говорит, что ценит его мужество. Кто-то спивается, чтобы дать выход эмоциям, кто-то идёт на преступление, а он, Пит, держится как мужчина. При этом Шани поддерживает его под локоть, чтобы он не упал, переступая порог.

Пит почти не соображает, ему трудно сосредоточиться на чём-то ещё, кроме боли. Едва он садится на широкую кровать, застеленную лоскутным покрывалом, в дверях появляется другая женщина. Она тоже увешана драгоценностями и как две капли воды похожа на Шани, только моложе и кажется полнее из-за маленького роста. Она с опаской глядит на гостя.

— Совсем молоденький, — говорит Шани. — Что скажешь, Навья?

— Даже не проси. О себе подумай. Его несчастье может перейти на нас.

— Не впустим.

— Нет! Ни за что не соглашусь! Ну, как ты не понимаешь, Шани? Меня ещё с прошлого раза трясёт, кое-как переломили…

— Ах, ах! Было и прошло.

— Кто он? Имя спросила? Привела неизвестно кого. — Склонившись над Питом, Навья заглядывает в лицо. — Как тебя звать, парень?

На всякий случай Пит молчит.

— Ну, что ты пристала? Он же не в себе, — мягко упрекает Шани, но Навья наседает:

— Откуда ты? Из города?

— С мельницы…

— Мельник?! А если наши узнают, что у нас дела с мельником?!

— Он что, невидимка? Второй раз сюда приходит. Поможем, слышишь?

Навью мучают сомнения, Пита терзает боль, а Шани сочувственно цокает языком.

— Бывает, поправишь, и живёт себе дальше, с рубцом на сердце. А у этого… Взгляни, сестра. — Лёгкими прикосновениями Шани обводит лицо Пита, убирает со лба разлохмаченные светлые пряди. — Хорошо видишь? У него птица. Если не поможем, к вечеру умрёт. Пропадёт парень.

Сёстры отходят и совещаются в углу. До Пита доносятся гневные восклицания, стоны, успокаивающее бормотание, обрывки фраз.

— Айлин узнает… отправили восвояси… умирать…

— Не боюсь я твою Айлин…

— Смелая…

Ясно одно, решается вопрос его жизни и смерти. Наконец сёстры возвращаются.

— Ну?! — восклицает Шани. — Говори при нём: мы дадим ему умереть?

Навья через силу мотает головой — нет.

— Хвала богам!

— Приступим, сестра, — умоляющим голосом говорит Навья. — Моя решимость на исходе.

— Где деньги, мельник?!

Пит подаёт Шани пачку, перехваченную резинкой. Она берёт, смотрит на Пита оценивающе.

— Тут не все.

Ведьма! Пит морщится, но ему слишком плохо, чтобы сопротивляться. Он лезет в карман за второй пачкой. Шани трясёт ею перед его бледным лицом.

— Эй, эй! Хорошо понял? Твои деньги у меня! Больно с ними расставаться?

Ещё бы не больно. Плакать хочется, как больно.

Шани закатывает рукава своей свободной белой блузы. Вдохновлённая её решимостью, Навья торопливо запирает дверь, задёргивает шторы, изгоняя солнечный свет.

В центре комнаты стоит основательный деревянный стол. Шани хлопает ладонью по выскобленной столешнице.

— Ложись на спину.

Пит кое-как поднимается с кровати, переваливается на стол. Шани расстёгивает на нём рубашку и указывает на птицу, бьющуюся в груди.

— Имя?

— Дарина.

Враг установлен, теперь его надо победить. Навья встаёт напротив сестры. Обе растирают ладони и делают лёгкие пассы над телом Пита.

— Ты отдал мне деньги, которые заработал потом и кровью. Много денег, целую кучу! Думай про них, — приказывает Шани, разжигая в его сердце другой костёр.

— Подожди, — хрипит Пит. — Я больше не хочу любить, никогда…

— Вот как! — Руки женщин зависают в воздухе. — Сам не знаешь, о чём просишь. Опасно это, парень, можешь совсем пропасть. На что тебе опереться в жизни, если в ней не будет любви?

— На работу обопрётся, — сердито говорит Навья. — Ему и так и так край.

Шани наклоняется к перекошенному от боли лицу Пита.

— Эй, а может, только твою Дарину изгоним?

— Нет, давайте подчистую. За что я деньги плачу?

— Деньги, деньги… Хорошо. Ладно. Мы наденем на тебя крепкую броню, в ней ты горы свернёшь. Но сейчас придётся потерпеть. Повезло тебе, парень, родился под счастливой звездой. Из-за неё и взялась помогать. Запомни, твоя звезда Альмантар.

— Альмантар, — повторяет Пит. — Помоги мне, моя звезда.

Шани склоняется к его голове, Навья к ногам. Вместе они читают заклинания на незнакомом языке, медленно сходятся и, как гвоздями, больно тычут пальцами в разные точки на груди Пита. Речитатив их становится всё более грозным, проходит целая вечность, но мучения Пита не ослабевают.

Шани сердится.

— Думай не про девчонку — про деньги!

Пит думает, но птица не собирается умирать. Она сильнее его страданий по потерянным сбережениям, сильнее заклинаний, сильнее их общих намерений.

Со всего маху Шани бьёт злодейку ребром ладони.

— Выходи, Дарина!

Её одутловатое лицо страшно, как у демона на картинке. Она снова бьёт его и выкрикивает знакомые и незнакомые женские имена. Пит задыхается, в груди у него будто рваная рана. Навье тоже плохо. Мокрым полотенцем она вытирает Питу лицо и надрывно твердит:

— Помогай, миленький!

Но Питу кажется, что битва с птицей бессмысленна и эта мука никогда не кончится. Из последних сил он издаёт безобразный вопль, не достойный мужчины. В подставленный таз из горла хлещет кровь, и Пит понимает, что птица умерла.

4

Его руки снова налились силой. Он ловко постукивал кельмой, расстилая раствор, трудился, как раньше, перевыполнял норму. Но с лица навсегда сошла улыбка. Николасу всё чаще становилось не по себе, когда он встречался с напарником взглядом. Пит смотрел отстранённо, словно никогда и не было их многолетней дружбы, работы бок о бок, долгих разговоров о будущем. Теперь Пит не спрашивал, как Николас провёл выходной, не балагурил с ребятами в обеденный перерыв, просто сидел поодаль, как чужой. Убитая любовь что-то безвозвратно изменила. Пит выздоровел, но стала ли его вселенная ярче?

…В тот пасмурный день они только начали работать. Резкий ветер гнал по небу тучи, затенявшие бледное осеннее солнце.

— Всё, не могу больше, — внезапно сказал Пит и отложил в сторону мастерок. — Ухожу.

У Николаса запершило в горле.

— Куда?

— Не знаю.

С холма, на котором они вдвоем строили небольшой склад, была видна петляющая в тумане Алофа. На свинцовых волнах колыхались лодчонки под разноцветными парусами — синими, зелёными, красными. Сезон янтарников закончился. Готовясь к зимней спячке, раки почти не выходили из нор, и бедноте разрешили кормиться на реке рыбой. Теперь на берегах копошились сонмы фигурок с удочками.

— Ты уверен, что тебе это нужно? Просто уйти, а там хоть трава не расти? — чувствуя