Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

Воронов спас их мимоходом, так же равнодушно, как вытащил из могилы всю Столицу разом. Ему было всё равно. И в этом равнодушии пряталось унижение горше эшафота: его кровь уцелела, потому что чудовищу из леса было лень разбирать спасённых по фамилиям.

Долгорукий принял и это. Унижение он переживёт, ведь главное род — продолжится.

Значит, ставка оправдалась. Значит, цена будет честной.

Экран медленно погас, и князь снова остался наедине с живым потолком, дышавшим над ним в темноте.

Оставшись один, князь не стал гнать от себя бессонницу — спешить ему было решительно некуда, а до утра, которое почти наверняка станет последним, оставалась целая ночь. Этого времени с лихвой хватало на единственное дело, которое он умел делать по-настоящему хорошо. И Долгорукий занялся им: принялся раскладывать проигранную партию по ходам, как старый шахматист разбирает разгромленный эндшпиль — уже зная, что доска опрокинута, но не в силах оставить её в покое.

Каяться он не собирался. Само это слово князь презирал всю жизнь, считая утешением для слабых, и нынешний разгром ничего в нём не сдвинул. Против Эдема он пошёл не из властолюбия и не из страха за собственную шкуру, а потому, что видел дальше прочих. Пока изнеженный Совет любовался дешёвыми чудесами лесного купола, один лишь Долгорукий понимал, чем всё кончится: это не сосед, с которым можно ужиться, а воронка, что рано или поздно затянет в себя всё — сперва экономику, следом армию, а после и саму идею Империи, складывавшуюся веками.

В этом он не сомневался ни на гран. Случись всё заново, он снова поднял бы кланы против чудовища, потому что сохранить государство стоит любой цены — даже такой. Ошибка пряталась не в замысле, а в исполнении, и вот за неё-то старый князь и грыз себя в зеленоватой тишине палаты.

Главной его глупостью оказался Консорциум. Долгорукий впустил Смита в Столицу, как самонадеянный охотник впускает в свои угодья чужую свору, понадеявшись, что чужие псы загонят зверя, а после послушно уйдут восвояси. Беда была в том, что псы эти оказались голоднее самого зверя. Их следовало держать на коротком поводке, не спуская глаз, а он по гордыне дал им волю — и тем самым подписал приговор и Столице, и себе.

А ведь верный ход лежал на самой поверхности. Теперь, задним числом, князь видел его с мучительной ясностью: нужно было не дружить с Консорциумом, а стравить Смита с Вороновым лбами, поддерживая контакт с обоими. Превратить корпоратов в противовес и этим вынудить Эдем сесть за стол переговоров — на условиях Столицы. Вместо этого он сам отдал чужакам ключи от дома, а потом ещё и удивился, когда те принялись жечь в нём мебель.

Словом, он ошибся в фигурах. Недооценил хищность Смита, для которого Империя была не приоритетом, а всего лишь активом под списание. Ещё сильнее недооценил Воронова — но тут, положа руку на сердце, промахнулись все, ведь измерить лесное чудовище прежними мерками не сумел ни один игрок на континенте. Просчёт за просчётом, и каждый из них вёл к этой вот живой палате и завтрашней плахе.

И всё же в главном — в самой сути дела — Долгорукий и сейчас считал себя правым. Правитель обязан защищать державу до последнего вздоха, даже если держава неблагодарна, даже если защищать её приходится от того, кого толпа уже нарекла спасителем. Проиграть, рискнув всем ради государства, — это не позор. Позор — сидеть сложа руки и смотреть, как страна перетекает в чужие ладони под рукоплескания черни.

И он не сидел. Он рискнул и проиграл, но проиграл стоя, как и подобает игроку его уровня. Значит, и к Воронову завтра он пойдёт стоя — с прямой спиной и сухими глазами, не уронив ни единого слова, в котором чудовище могло бы расслышать раскаяние.

* * *

Утро князь встретил без сна, но и без страха — ночь он провёл, разбирая партию, а к рассвету окончательно надел на себя ту броню спокойствия, в которой собирался дойти до плахи. Так что когда лозы у входа наконец дрогнули и поползли в стороны, он встретил это движение почти равнодушно. Он ждал конвоя: лязга оружия, грубых рук под локтями, чьего-нибудь скучающего приказа подниматься. Вместо этого в проёме возникли две фигуры, и обе оказались ему до боли знакомы — отчего сердце старого интригана сбилось с ровного хода сильнее, чем сбил бы его любой палач.

Первым, опираясь на трость, в палату вошёл Виктор Орлов. За ним, чуть приотстав, шагнул Александр.

Долгорукий скользнул по Орлову коротким взглядом и тут же отвёл глаза, словно отмахнулся от чего-то несущественного. Старого премьера он давно похоронил для себя — в тот самый час, когда тот переметнулся под крыло Эдема. Перед князем стоял не противник и даже не предатель, достойный ненависти, а просто умный трус, который вовремя выбрал сторону посильнее. О таких не думают перед смертью.

А вот молодого Императора он разглядывал куда дольше.

Долгорукий ждал от него чего-то понятного, привычного, того, чем можно управлять. Презрения или злорадства мальчишки, дорвавшегося до мести своему бывшему регенту. На худой конец — звонкой истерики, в которой проще простого нащупать слабину и повернуть разговор по-своему. Под любую из этих реакций у него в рукаве лежал готовый ход, потому что напуганного юнца он знал как свои пять пальцев.

Но юнца перед ним больше не было.

Александр смотрел на него спокойно. В этих глазах, прежде вечно бегавших по чужим лицам в поисках одобрения, теперь не было ни страха, ни злости — только незнакомая твёрдость. Он разглядывал поверженного регента так, как опытный мастеровой осматривает ценный, но засбоивший механизм, который только что вынули из ремонта, прикидывая, можно ли ещё пустить его в дело или проще списать. И от этого холодного, оценивающего взгляда Долгорукому впервые за всю ночь стало по-настоящему не по себе. Все его припрятанные ходы разом обесценились. Рычага, за который можно было бы дёрнуть мальчишку, попросту не осталось.

Что ж, раз игра пошла не по его сценарию, оставалось хотя бы перехватить инициативу первым.

Князь медленно, превозмогая тяжесть в теле, подтянулся выше на подушках и сел ровнее. Пусть он пленник на чужой койке, в палате из живых лоз, но держаться он будет хозяином положения до последнего вздоха — иного оружия у него