Воительница - Елена Александровна Тимофеева

той же каменной келье, и перед нею призрак из зала с колоннами, только красный плащ он снял. Высокий ростом, великолепно сложенный мужчина, одетый в штаны из мягкой чёрной кожи и плотно обтягивающую грудь рубаху из тонкой чёрной материи. Странный амулет из волчьих клыков, птичьих когтей и кроваво-красных рубинов качнулся на серебряной цепи, когда колдун склонился над Демирой.

«Позволь мне закончить начатое», – он менял повязку на ране в её левом боку, самой глубокой, болезненной и рваной – наконечник стрелы был в зазубринах. Под рубахой на девушке ничего не было, но колдун не смущался её наготы, полностью поглощённый своим делом.

– Не следовало вставать так рано, – хмуро проговорил он, – сильная кровопотеря окончательно ослабит тебя, да и рана может воспалиться.

Он смочил в медном тазу тёмные мясистые листья и приложил к ране. Демира невольно дёрнулась – в боку зажгло так, словно туда насыпали кайенского перца.

– Это остановит воспаление, – пояснил колдун, накладывая поверх листьев кусок чистого полотна.

Голова кружилась, звенело в ушах, и, закусив от боли губу, воительница с трудом проговорила:

– Почему ты помогаешь мне?

– А ты знаешь, сколько стоит твоя голова в Корусе? – вопросом на вопрос ответил колдун, и таким мрачным безразличием был наполнен его голос, что в другое время Демира непременно оценила бы столь своеобразное умение шутить.

Она облизала сухие потрескавшиеся губы и негромко сказала:

– За то, что к жизни вернул, благодарить не буду – моя жизнь много не стоит; но то, что от позора спас – до конца твоим должником буду.

– Долги уже оплачены, Демира, – возразил колдун, и воительницу почему-то не удивило, что он знает её имя.

– Когда? – спросила она.

Он окончил перевязку, и, опустив подол рубахи, накрыл её голые ноги шкурой. Выпрямился во весь рост, снова поразив воображение девушки силой и статью.

– Той зимой, в месяц вьюжень, – ответил колдун.

– Я не знала тебя до этого часа, – уверила его Демира, – и прежде никогда не ступала в твои владения.

– Истина, – кивнул он, – это я ступил на твою территорию.

И поскольку взгляд его гостьи выражал полнейшее недоумение, колдун пояснил:

– Ты не добила тогда раненого волка, ты принесла его на руках в пещеру, ты зашила его рану, дала ему еды и воды; ныне я плачу тебе свой долг, а ты ничего не должна мне.

– Волк? Волк – ты? – холодея, спросила Демира, вспоминая страшные сказки об оборотнях, что сказывал долгими зимними ночами седой и скрюченный прадед в её далёком детстве.

Он отвернул ворот своей чёрной рубахи, низко наклонился, и к ужасу своему она увидела белый шрам у основания его шеи, и вспомнила, как смотрела вчерашней ночью на кроваво-жёлтый диск полной луны, низко висящий в безоблачном ясном небе.

Арий Конрад выпрямился, и на долю мига воительница успела заметить жёлтый волчий отблеск в его холодных серых глазах.

Оборотень! Зверь! Побратим нечистой силы! Липкий ужас придавил Демиру каменной плитой к ложу, кончики пальцев похолодели, лоб покрыла ледяная испарина.

– Я не причиню тебе вреда, дитя Солнца, – в третий раз повторил магистр, – когда ты почувствуешь в себе силы сесть на коня, ты покинешь мой дом. А теперь тебе нужно выпить это, – и он протянул девушке серебряный кубок с тёмным зельем, издающим пряный дурманящий аромат.

Демира настолько была раздавлена слабостью, болью и суеверным страхом, что не нашла в себе силы приподняться. Тогда магистр поднёс кубок к её губам, но, хотя пить хотелось сильно, девушка отвернулась и плотно сжала губы.

Красиво очерченные брови магистра сошлись над переносицей, он запрокинул голову и коротко сдавленно засмеялся.

– Ты заставила волка есть со своей руки, и волк ел, чтобы выжить. Ныне ты будешь пить с руки волка, если хочешь жить, – холодно отчеканил он и, приподняв Демиру за плечи, поднёс к её губам питьё.

И когда она глотала горькое зелье, ей на мгновение показалось, что не белая костлявая рука держит кубок, а огромная волчья лапа с длинными, изогнутыми, чёрными когтями.

Воительница зажмурилась, мотнула головой, отгоняя наваждение, а когда вновь открыла глаза, рука, державшая серебряный кубок, была обыкновенной человеческой рукой с длинными тонкими пальцами, не костлявая совсем, разве бледная – и только.

Как долго носило Демиру по свинцовым волнам этого тяжёлого сна, она того не ведала. Выпив колдовского зелья, она рухнула в бездну без конца и начала, без звука и света, чёрную, ровную, незыблемую.

– Хозяин, не оставляй меня больше с нею! – вопил по ту сторону бездны чей-то испуганный голос. – Она умирает! Она бредит и в бреду говорит страшные вещи!

– Она не умрёт, – насмешливо отвечал низкий, знакомый голос, – она не прошла всего пути.

Демира мечется по постели, пытаясь вырваться из цепких объятий Гипноса.

– О, хозяин! – шепчет полный тревоги  первый голос. – Она так молода и так прекрасна! Моим очам больно зреть, как эти раны уродуют её совершенное тело! Бедняжка!

– Ха-ха-ха! – смеётся отрывистым сухим смехом тот, другой. – Уж не влюбился ли ты, Арефа?

– О, хозяин! – вздыхает первый голос. – Она даже не взглянет на меня!

– Взглянет, отчего же! – хохочет второй голос. – И только!

Ледяные пальцы касаются лба Демиры. Судорожно вздохнув, она открывает глаза, видит расплывчатым пятном бледное лицо Арий Конрада, мрачный взгляд его застывших серых глаз; он кладёт холодную ладонь на её грудь, шепчет звучным клокочущим шёпотом:

– Инфламма! Риторна!

Облако густых благовоний окутывает раненую, и в этом облаке она видит другое лицо, восемнадцатилетнего юноши, с чёрными, спадающими на лоб кудрями, живыми, полными огня карими глазами и румянцем во всю щёку. Он с тревогой смотрит на неё и, увидев, что она открыла глаза, облегченно вздыхает.

– Видишь, Арефа? – удовлетворённо говорит магистр. – Свою жизнь она не ценит ни в динар, но не ей решать, когда уйти. Каждый должен пройти свой путь. А теперь дай ей поесть.

Юноша поднёс к губам Демиры чашку с похлёбкой, но она, хотя ничего не ела уже несколько дней, не разомкнула губ.

– Хозяин, – озадаченно проговорил юноша, – она не хочет есть. Должно, невкусная похлёбка? Может, я забыл чего положить? Корешков забыл?

– Кишков лягушачьих забыл! – передразнил его Арий Конрад. – Она не ест, потому что думает, что ты намешал в своё варево червей и жаб. А колдуны не едят червей и жаб, они лишь пьют в полнолунье кровь девственниц.

– Скоморох базарный! – хрипло проговорила Демира и, взяв слабой рукой из руки юноши миску, глотнула из неё.

Арефа побледнел так, что его румяное лицо стало бледнее лица магистра.