Чужие петлицы 3 - Роман Тард

— Ты годен. Разворачивай узел.

Он ушёл к манежу, где ждал построенный состав, и на ходу поймал себя на том, что не отделался. Обещание висело за спиной, как всякое обещание, которое рано или поздно придётся исполнить.

Девять человек стояли неровно — не по лени, а потому, что ещё не притёрлись плечами. Кондратьев держал левый край, вытянувшись так, что на нём можно было проверять устав. Третьяк стоял, чуть повернув голову, и смотрел не на командира, а мимо, на ветер в верхушках берёз за оградой. Сошко прятал правую руку за спину.

— Сегодня ночью, — сказал Воронин, — вы возьмёте эту базу.

Девять лиц не изменились. Это ему понравилось.

— Задача. С двадцати трёх до трёх ночи вы должны без шума пройти охраняемый периметр, дойти до склада за манежем и оставить на дверях вот такой мелок. — Он показал. — Взяли склад — считайте, объект уничтожен. Не взяли — считайте, вас положили на проволоке. Охрана — караул базы, третий взвод. Их предупредили. Оружие — незаряженное, штыки снять, ножи сдать. Кто до утра не отметился на складе, тот утром идёт со мной ещё раз, днём, при свидетелях.

— Товарищ капитан, — Кондратьев шагнул на полшага. — Разрешите вопрос. Порядок движения какой?

— Ваш.

— То есть?

— Ваш, — повторил Воронин. — Я вам не назначу ни строя, ни старшего, ни маршрута. Идёте как хотите, хоть все вместе, хоть врозь. Разойдись.

* * *

К одиннадцати небо ещё не догорело. В июне под Москвой темнота приходит поздно, неполная, и в ней всё видно на полсотни шагов — как раз столько, сколько нужно, чтобы тебя заметил караульный, который не спит.

Воронин лежал на скате за оградой, в лебеде, и смотрел.

Они пошли вместе. Восьмером, гуськом, по кромке поля — Кондратьев впереди.

Он вёл их правильно. По уставу — правильно. Дистанция, короткие броски, наблюдение. Всё это годилось для роты в наступлении и никуда не годилось здесь.

Восемь человек в затылок друг другу шумят вдвое громче восьмерых порознь: кто-то один обязательно наступит не туда, и звук пойдёт по всей нитке. На двухсотом шаге у Калинкина под ногой хрустнуло.

— Стой, кто идёт!

Воронин вжался в траву.

Караульный ударил в темноту лучом фонаря. Луч прошёл над самой лебедой и вернулся. Все восемь легли. Полминуты ничего не было. Потом Кондратьев поднял их и повёл в обход, вдоль ограды, — и повёл верно, но пошёл быстрее, чем надо.

Через двадцать минут их взяли у ворот, всех восьмерых сразу.

Воронин смотрел, как их выводят на свет и ставят у стены, как караульный начальник считает по головам и матерится вполголоса, и как Сошко на ходу баюкает правую кисть, которую сорвал где-то на подтягивании.

Восемь, посчитал он вместе с ним.

Третьяка среди них не было.

Он ушёл раньше всех, забирая вправо, — Воронин заметил это ещё на выходе. Пока восьмеро крались по кромке, сибиряк отработал в обратную: вышел к дальнему углу, где ограда упиралась в старую водосточную канаву, и лёг там на два часа.

Просто лёг и не двигался.

Караул сменился в час. Смена всегда шумит, всегда разговаривает, всегда смотрит на своих, а не в темноту. Третьяк прошёл под их разговор — вдоль канавы, по мокрому, где не хрустит, — и через одиннадцать минут был у склада.

Мелок он оставил не на дверях, а на притолоке изнутри, потому что двери оказались не заперты, а того, кто ставит крест снаружи, видно с вышки.

Обратно он вышел тем же путём и в половине третьего лёг спать.

* * *

Разбор Воронин назначил на пять утра, на поле, у самых барьеров, — там, где всё вчера и происходило.

Роса лежала тяжёлая, седая; сапоги промокли на первых шагах. Небо на востоке стояло уже белое, и над лесом висела одна невыгоревшая звезда.

Часть построилась. Не выспались все, кроме Третьяка.

— Кондратьев.

— Я.

— Доложи, почему не выполнили.

Ефрейтор смотрел прямо перед собой.

— Обнаружены на подходе, товарищ капитан. Виноват. Не обеспечил маскировку движения.

— Кто наступил?

Пауза длилась ровно столько, сколько ей и полагалось.

— Не могу знать, товарищ капитан.

Из строя вышел Калинкин, красный до ушей.

— Я наступил, товарищ капитан.

— Встань на место. — Воронин обвёл их взглядом. — Кондратьев ответил правильно, и Калинкин ответил правильно, и мне обоих ответов мало. Вопрос не в том, кто хрустнул. Хрустят все. Вопрос — почему из-за одного хруста легли восьмеро.

Молчание.

— Потому что вас было восьмеро в одной нитке, — сказал он. — Один шум — общий шум. Один фонарь — на всех. Один пулемёт с вышки — и части нет. Вы вчера шли на объект так, как ходят в атаку. Мы в атаку не ходим. Наша работа начинается там, где атака уже невозможна.

— Товарищ капитан, разрешите, — Кондратьев опять сделал полшага. — Устав караульной службы я знаю. И как объект берут штурмовой группой, знаю. А чтобы без строя, без старшего, кто куда, — этому в уставе не учат.

— Не учат. — Воронин остановился против него.

— Тогда чем прикажете руководствоваться?

Вопрос был честный, и задан был честно, и стояла за этим ефрейтором служба, в которой правило всегда оказывалось надёжнее человека.

— Головой. И тем, что за линией вас никто не проверит.

Он прошёл вдоль строя.

— Устав написан для войны, которую видно. Там есть фронт, тыл, сосед справа, сосед слева. Всё, чему вас учили, годится, пока это есть. За линией этого нет. Там ваш сосед справа — немецкий часовой, а ваш тыл — то место, куда вы будете уходить и куда вас будут гнать. Устав вам там не соврёт, он просто промолчит. И тогда ответ за всё держит тот, кто идёт, — потому что докладывать некому и спрашивать не у кого.

Он остановился напротив Третьяка.

— Ты как прошёл?

— Лежал, — сказал Третьяк.

— Два часа?

— Часа два с лишком. — Сибиряк не спеша достал из кармана сыромятный ремешок и начал вязать на нём узел. — Оно ж как. Гоняться за ними без толку, у них фонарь и вышка. А смена придёт — они друг на дружку глядеть станут, не в поле. Тут и иди.

— Откуда знал, что смена в час?

—