Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Молодой мужчина, гвардейской стати, а весу в нём осталось на подростка. Ранен в плечо, рана сносная, а вот ступни… Я откинул рогожу. Правая чёрная до щиколотки, и черта меж живым и мёртвым стояла ясная.

Вот тут уже выхода нет.

— Ступню не сберечь, — сказал я ему прямо, врать было нельзя. — Отнимать надобно, покуда антонов огонь выше не пополз. Отнимут чисто, ниже колена. Ходить будешь на деревяшке, а жить будешь долго. Согласен?

Он поглядел на свою ступню, потом на меня. Сглотнул.

— Режь, ваше благородие. — Голос был по-гвардейски спокойный. — Я до дому дойти обещался. Хоть на деревяшке, а дойду.

— Дойдёшь. Крест ему, первым на стол!

А через ряд меня окликнули по имени.

— Михайло Алексеич!..

Я обернулся и не сразу узнал. При последних санях, со списками в руках, стоял тощий человек в форменной одежде не по росту, с обмороженной щекой и знакомым прищуром. Ефим. Ефим Скопин, тихий книжный парень, сын процентщика. Которому я помог устроиться в нужное место.

— Ефим? Так и думал, что пересечёмся, — заключил я. — Ты как тут оказался?

— При обозе. Писарем при госпитальной части, по вашему же слову устроен. — Он поклонился и тут же, по-писарски, сунулся в свои листы. — Принято в дорогу двести сорок душ. Сдано по пути в городах… — он запнулся, — семьдесят три. Довезено до вас сто шестьдесят семь. Списки все при мне, с именами и полками.

— После, Ефим. Найди меня к вечеру, спискам твоим цены нет. Сам-то цел?

— Цел. — Он поглядел на меня своим прищуром. И тут я заметил, что взгляд его изменился. Полноценно он не воевал, но уже явно много чего навидался. — Я, Михайло Алексеич, всю дорогу воду кипятил, как вы учили. Смеялись надо мной. Кипячёным дразнили… — Он не договорил и опустил глаза в списки. — А которые сырую пили, те, почитай, все нынче вон в тех санях. Либо в тех городах остались.

Наука моя воротилась ко мне и с этой дороги. Только на этот раз она вернулась со счётом потерь.

Теперь я окончательно понял, каких больных привезли ко мне с войны.

Всё сходилось. Полки гвардии ещё только плелись где-то, но Виллие перед своим личным отъездом в столицу приказал очистить арьергарды. Всех, кто свалился с гнилой горячкой по дороге, грузили в попутные сани и гнали на север. А дальше их разделили.

Часть в военный госпиталь на Выборгской, а часть к нам — в Мариинскую.

К сумеркам двор опустел. Последние сани разгрузили при факелах, лошадей увели, и больница теперь гудела как улей. В палатах стелили на пол. В коридоре стонали вдоль стен, в пристройке за отдельной дверью хлопотала отдельная прислуга.

Штосс нашёл меня в перевязочной, где я домывал руки после третьей ампутации. Тетрадь он держал перед собой, как псалтырь.

— Извольте цифру. Принято сто шестьдесят семь. Разложено: раненых сорок один, обмороженных пятьдесят девять, изнурённых и с поносом шестьдесят, с лихорадкой — семеро, те в пристройке. Про тех, кого уже умершими довели отдельный счёт. Итого, стало быть, примерно сто семьдесят душ нынче лежат под нашей крышей. И у каждого своя бирка.

Сто семьдесят. Вчера утром больница жила на восемьдесят коек!

— Записали красиво, — сказал я. — Перепишите начисто и в двух списках. Один в журнал. А второй мне, и чтоб числа стояли крупно.

— Для кого второй? — Штосс поднял бровь.

— Для человека, который рано или поздно нас проверит. Поверьте, лучше быть к этому готовыми.

* * *

Свалился я у себя в кабинете, не раздеваясь, и спал, кажется, час.

Разбудил меня Никитин. Со свечой, и по лицу его я понял, что стряслось то, чего я ждал со вчерашнего утра и о чём запретил себе думать вслух.

— Михайло Алексеич… Вы велели звать, ежели что в пристройке. Там мужик один, из изнурённых. Мы его с поносными положили, а он… Он не поносный, выходит! Горит весь, тридцать девять и девять по вашему прибору, и бредит, мать зовёт. А главное… — Никитин сглотнул и понизил голос, точно боялся собственных слов. — Главное, я его переодевать стал, а на нём… Сыпь на нём, Михайло Алексеич. По груди и по животу, мелкая, красная. И бельё его… живое бельё, шевелится. Вшей на нём, как маку.

Я сел. Сон с меня слетел весь и разом.

Жар. Бред. Сыпь по груди и животу.

И вошь.

Вот оно и приехало. Тем же обозом, под той же рогожей, как я и боялся. Самый страшный попутчик всех армий этого века, убийца, рядом с которым картечь и вправду милосердна.

Только звать его вслух было ещё рано. И некому. Из всех людей города название этой болезни знал один я.

— Веди, — сказал я.

И приготовился столкнуться с болезнью, о которой никто пока даже не ведает.

Глава 2

В пристройке было душно и темно, пахло соломой, уксусом и человеческим горем.

Мужик лежал у самой печи, и Фрол со свечой стоял над ним, отодвинувшись на полшага дальше, чем надобно. Тело чует беду раньше головы, даже когда голова ничего ещё не знает.

— Вот он. — Никитин говорил шёпотом. — Я его от поносных отгородил, покуда вас ждали. Рогожу вон повесил на верёвке.

— Правильно сделал. Свети сюда.

Больному было лет тридцать, а на вид все пятьдесят. Лицо одутловатое, багровое, будто с мороза. И глаза меня остановили. Белки залиты кровью, красные, кроличьи. При простой горячке таких не бывает.

Я откинул рубаху.

Сыпь стояла по груди и животу, мелкая, розоватая, местами с тёмной точкой в середине. Лежала она россыпью, как мак, брошенный щедрой рукой, и сплошного поля нигде не собиралось. По рукам она поднималась к плечам и обрывалась, до лица не доходя вовсе.

— Язык покажи, братец, — попросил я громко, у самого его уха. — Язык покажи.

Он услышал сквозь бред, замычал и потянул язык изо рта. Язык шёл толчками, дёргаясь и цепляясь за зубы, точно выходить наружу ему не хотелось. Сухой, дрожащий, обложенный бурым.

Четвёртый признак из четырёх.

Я разогнулся и с полминуты глядел в тёмный угол. Сомнений у меня не осталось никаких, минута требовалась мне для другого.

Сыпной тиф. В моём веке эти два слова произносили негромко, с уважением, каким поминают старого врага, которого удалось наконец загнать в угол. Хворь, убившая на своём веку больше солдат, чем все полководцы, вместе взятые. Она войдёт в Москву раньше французов и выйдет оттуда прежде них, и Бонапартову армию догрызёт вернее морозов,