Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев

Мы вернулись в дом. Настя юркнула на кухню,и тут же вышла с миской костей для волкособа. Помог ей накинуть шубейку, придержал двери, ожидая, пока она выйдет.

«Действительно, надо поспать», — подумал я и зевнул. Пока шел через фойе, отметил, что дом будто ожил, стоило только отступить беде. Навстречу пробежал слуга в косоворотке и полосатых штанах, заправленных в сапоги. Еще один обогнал меня, с двумя ведрами воды в руках. За ним спешила горничная в сарафане и небольшом кокошнике, в руках какая-то ветошь. С кухни тянуло чем-то мясным, аромат такой, что невольно сглотнул слюну. Уже почти поднялся на второй этаж, как хлопнула входная дверь. Я обернулся.

В фойе буквально влетел Василий Рукавишников.Он скинул длинную, до пят, шубу на руки слуге, отбросил трость в сторону. Я смотрел на него и в который раз поражался его вкусу, точнее — полному отсутствию вкуса.Сегодня на этом моднике был надет кургузый пиджачок, белого цвета. Под ним пуловер, белый. Брюки тоже белые, широкие штанины доходили до середины икры и были присобраны на манжетах, на манер шаровар. И белые туфли — совсем не по сезону. На голове кепка, приплюснутая блином, тоже вариант не для российской зимы. Такая была бы уместнее где-нибудь в Италии или Испании. На худой конец, в Британии.

— И наше северное лето — карикатура южных зим, — грассируя, продекламировал он,словно прочитал мои мысли.

Он быстро взбежал по лестнице, остановился рядом со мной и,натянув маску фальшивой скорби, поинтересовался:

— Слышал, отца вчера соборовали, уже представился старик? Или еще дышит? Я бы хотел проститься, да боюсь, опоздал… — он помолчал, пытаясь выжать из глаз слезу, но не получилось. Тогда Василий просто приложил белоснежный платок к сухим глазам. Но тут же убрал его и как-то хулиганисто добавил:

— Надеюсь, очень надеюсь, что опоздал,— и ухмыльнулся.

Мне захотелось стереть эту глумливую ухмылку с его лица. Вот так влепить кулаком в его холеную физиономию, чтобы нос до хруста, до кровавой юшки. С трудом сдержался,все-таки последние годы, проведенные в обществе, полном лицемерия и цинизма, не прошли даром.

— Василий, вы ведете себя неподобающе, — ответил ему вежливо, но один Бог знает, с каким трудом мне далась эта вежливость.

— Вы скрываете от меня состояние папА! — срываясь на крик, произнес Василий. — Я подозреваю, что старик уже давно умер! У вас тут заговор! — и он попытался обойти меня.

Сейчас еще не хватало, чтобы этот павлин разбудил Ивана Васильевича! Я придержал его за локоть и попытался еще раз спокойно объяснить:

— Иван Васильевич этой ночью пережил кризис, сейчас он спит, и пустить вас к нему я не могу. Просто не имею права.

— Я вам не верю! — взвился Василий. — Пустите мой локоть!!! Я вообще никому не верю, — весь светский лоск слетел с моего «доброго» дядюшки. — Я выведу вас на чистую воду! И, более того, об этом будет знать весь Петербург! Во всех газетах напишут, что вы скрываете смерть моего отца, чтобы прибрать к рукам его состояние!

Я не думал, я просто схватил Василия за лацкан его модного кургузого пиджачка, развернули буквально стащил с лестницы.

Он не дал сдачи, не полез в драку. Стряхнул мою руку, снова ухмыльнулся, потом шутовски поклонился мне, потом сквозь зубы процедил:

— Уступаю грубой силе, — но тут же, с ненавистью добавил:

— Теперь ходи — оглядывайся. Щенок! — и почти выплюнул последнее слово:

— Бастард!

Схватил его за воротник, встряхнул. Привратник, угадав мое намерение, распахнул створки дверей. Я выволок Василия Рукавишникова за порог и, хорошо поддав ногой для ускорения, спустил с крыльца. Вырвал из рук привратника шубу, кинул ее прямо на барахтающегося в снегу модника.

— Ноги чтобы твоей тут не было, — процедил сквозь зубы и вернулся в дом.

На самом верху лестницы, держась за перила, стоял дед.

— Выводы делай, — сказал он. — Я не вечный.

— Иван Васильевич, да что ж вы… да нельзя ж вам еще вставать… — причитал за его спиной Анисим.

Я поднялся к деду, поддержал его за локоть.

— Анисим прав, рано тебе вставать. Давай провожу в спальню? — предложил ему.

— В столовую, — прогрохотал Рукавишников своим обычным басом. — И чтобы никаких кашек! Слышишь, Аниська, еды нормальной пусть принесут! Мяса!

— Здоровы, — расцвел приказчик. — Если ругаетесь, значит, здоровы!

Я проводил деда до столовой. Помог устроиться на его обычном месте, подвинул поближе газеты.

— Перепугал ты нас, дед, — сказал я.

Дед усмехнулся, но как-то невесело.

— Что Бадмаеву пообещал за лечение? — спросил он.

— Не знаю, — я пожал плечами. — От денег он отказался, — ответил как есть. — Сказал только, что буду должен ему.

— Плохо, Федя, очень плохо. Никогда нельзя быть должным таким людям, да вообще никому нельзя быть должным, — дед нахмурился. — Бадмаев… он не плохой человек, но при этом и не хороший. И хитрость в нем какая-то не человеческая, а… — он замолчал, подбирая подходящее слово.

— Лукавая? — подсказал я.

— Да нет. Не то. Скорее — змеиная. Сам посуди, кем надо быть, чтобы из бурятских степей пролезть на самый верх, и не только получить аудиенцию у Государя Императора, но и стать его личным врачом? А уж князь Ухтомский, тот вообще без Бадмаева даже дышать не может, — сообщил Иван Васильевич. — Власть у этого бурята большая, но не видная, а от того куда более опасная.

В столовую вошел приказчик, за ним двое слуг с подносами в руках. Третий, тоже с подносом, прошел к буфету, выставляя на него закуски, которые полагалось подавать по сере того, как будут съедены основные блюда. Там же стояли графины с фруктовыми взварами, с брусничной водой, которую дед мог пить литрами, чайник.Анисим — уже при полном параде, в белых перчатках, которые он надевал, когда прислуживал за столом, порхал вокруг Ивана Васильевича, попутно раздавая приказы слугам.

— Господин Бадмаев, когда уходил, просил вам передать, что ближе к вечеру приедет еще раз — посмотреть ваше состояние, — сообщил он Рукавишникову.

— Ишь, заботливый какой, — проворчал дед, но, скорее для порядка.

— Вот вечером и поговорим, кто кому и сколько должен, — завершил я разговор.

Слуги расставили тарелки, блюда, розетки с вареньем. Я попытался вспомнить, когда последний раз ел