Севастополь 1941 - Евгений Миров

Ковтун выдёргивает ремень из шлёвок и протягивает мне, но я мажу мимо пряжки: кровь смешалась с водой и смолой, кожа собралась красными складками.

— Дай сюда, ты сейчас пуговицу не застегнёшь. — Он забирает ремень. — Петлю под руку и за шею?

— Кисть выше локтя на ладонь.

Жёсткий край давит через мокрый рукав, и Дейнека дёргается всем телом.

— Тише ты! — Ковтун прижимает его плечом к переборке. — Я же не ломаю вторую.

— Ты на узел посмотри, коновал.

— Разговариваешь — жить будешь.

Ремня не хватает почти на четверть. Ковтун поднимает с палубы обрывок сезневки от брезента, продевает через пряжку и затягивает. Перевязь принимает вес руки; лицо Дейнеки становится серее, но плечо выравнивается.

— До санитара пальцами не шевели.

— До санитара очередь. — Он кивает подбородком в сторону тёмного мола. — Там люди хуже меня.

— Очередь решает санитар. Я видел, что бывает, когда сломанную руку не закрепляют вовремя.

— Где видел?

Вопрос приходит быстро и точно. Я смотрю на его молодое лицо, на прикушенную губу, на мокрый чуб под бескозыркой и понимаю: честный ответ потребует времени, которого палуба нам не даст.

— На корабле, где железо тоже било людей за спешку.

Дейнека садится на кнехт, упирается здоровым локтем в колено, и в глазах у него нет ни благодарности, ни насмешки.

— Считать мог любой, — опережаю я вопрос.

— Но начал ты. — Ременная петля натягивается у него при каждом вдохе. Он выговаривает вопрос ровно, стараясь успеть прежде, чем боль собьёт дыхание: — Ты откуда знал, что линём надо, а не…

Гринько на крыле мостика коротко смотрит в нашу сторону, потом дальше, к берегу. У дальнего пирса в предрассветной темноте сбились люди: несколько фигур лежат у самой кромки, остальные стоят над ними на коленях.

— Тральная партия — к пирсу! — Боцман режет рукой воздух в сторону лежащих. — Снимать немедленно, цикл не останавливать!

Он находит меня глазами, и я вижу, как он решает заново то, что решил пять минут назад.

— Гуляев, к шлюпке. Бондарь подождёт.

Ковтун бросает смотанный конец к переборке, минёры снимают с крюков носилочные лямки. Я иду за ними: ладони кровят, но пальцы держат. Недоговорённая фраза Дейнеки тонет в топоте партии.

Я оборачиваюсь один раз. Дейнека повернул не к лазаретному трапу, а к своему месту у весла; пробует отвести перевязанную руку от груди и сразу белеет губами. Тогда он кивает Ковтуну на банку, и тот перехватывает весло. Сам берёт штормовой фонарь и поднимает свет над фальшбортом: для весла нужны обе руки, фонарь он удержит одной.

Я переношу ногу через борт, нащупываю каблуком банку и сажусь за остальными. Через минуту гребли нос шершаво трётся о камень; подошва ползёт на полпальца по ледяной корке, и удержаться выходит лишь плечом о мокрую кладку.

У первого же раненого голова забинтована наспех, и на повязке от виска к уху расползается тёмное пятно. Мы разворачиваем носилки ногами к воде и несём мелкими шагами, пока гребцы держат шлюпку вёслами. Деревянный край вдавливается в сорванные ладони, и раны открываются заново.

— У него голова. — Я подвожу под затылок предплечье и придерживаю сгибом локтя, отставив содранное в сторону.

— Вижу. — Матрос напротив перехватывает свой край ниже. — Держи ровнее, не заваливай.

У самого планширя корма проседает под чужим весом. Мы ждём обратного качка и на нём переносим раненого через борт.

— Спасибо, браток. — Носилки ложатся на палубу, раненый пробует приподнять голову, но матрос рядом мягко удерживает его за плечо.

— Лежи. До госпиталя недалеко.

— Какой госпиталь? — Раненый опять напрягает шею, и повязка съезжает ему на бровь. — Где мои?

Глава 2

— Сорок минут до света! — Гринько бросает это с крыла, ни к кому, и палуба принимает счёт молча. — Одиннадцать наверху. К свету чтобы ни одного.

Одиннадцать. Я считаю их сам, ещё не выпрямившись у борта, и считаю заодно тех, кто может их поднять: восемь человек, из них двое у талей и оттуда не уйдут. Три пары на одиннадцать рам. Сорок минут — это по три с половиной минуты на человека, а трап у нас один, и по нему за раз проходит одна рама.

Счёт не сходится. Я пересчитываю на случай, если ошибся в свою пользу. Не ошибся.

Четыре рамы стоят у надстройки, где меньше ветра. Три идут к люку. Две пустые прислонены к кожуху вентилятора; одна лежит поперёк комингса, потому что человека с неё уже сняли, а убрать её никто не успел. Последняя — подо мной, и на ней лежит тот, чью повязку санитар второй раз за минуту возвращает на место со лба.

Значит, это уже не приёмка, а очередь. И кто-то в ней стоит последним — не по тяжести раны, а по тому, где его положили, когда снимали с камня.

Палуба под коленом мокрая и холодная сквозь суконную штанину. От носилок тянет мокрой шинелью, йодом и той сладковатой прелью, которая у крови появляется через час после того, как она вышла наружу. За молом, в городе, работает чужая артиллерия; она работает всю ночь, и палуба давно перестала на неё оборачиваться. Каждый разрыв приходит сперва светом в нижнем краю облаков, потом звуком по воде, и между тем и другим успевает пройти столько времени, что я всякий раз считаю его невольно, как считал бы дистанцию.

Счёт я довожу до конца и на конце делаю то, чего делать не следовало.

У люка стоит пробка. Две пары сошлись у горловины разом, обе с занятыми рамами, обе ждут, кто уступит. Решение я вижу сразу и вижу его сверху, как привык: пробку разбирают не у люка, а до люка.

— Крайняя рама от вентилятора! — Голос уходит поверх голов. — Отодвиньте на два шага к борту, она проход держит. Не поднимая, по палубе.

Двое берутся за брусья и тянут раму по мокрому железу. Рама идёт легко, слишком легко, и я успеваю решить, что рассчитал верно, ровно до мгновения, когда передний брус находит комингс.

Рама встаёт на угол. Человек на ней съезжает боком и тянет за собой шинель. Из-под шинели выходит то, чего я с колена видеть не мог: левой ступни нет, голень перетянута жгутом выше того места, где голень кончается.

Он кричит.

Я на ногах раньше, чем успеваю решить встать. Три шага — и ладонь ложится на брус