Девятая жизнь - Дмитрий Воеводин

Нина почувствовала было привычную волну беспомощной грусти, которая начала подниматься внутри, и инстинктивно дернула рукой, словно отгораживаясь или гладя издалека животное, как вдруг почувствовала пальцами что-то, словно волну плотного воздуха. Пес замолк, прислушиваясь к ощущениям, а Нина вновь увидела новое – белесый, похожий на медузу, неровный купол, который возник над плешивой головой. Почки пса сменили свой цвет с отчаянно-черного на сероватый, сам он немедленно опорожнился на газон едкой смесью и далее сидел мирно, не чувствуя боли, а девочка удивленно смотрела на белое возникшее над собачьей головой свечение – зонтик, – которое никак не рассеивалось и передвигалось с животным, куда бы пес ни двигался.

Придя в себя, Нина почувствовала сильную слабость и холодный пот, выступивший на лбу и висках, а воздуха почему-то не хватало, и пришлось делать глубокие вдохи, от которых сразу закружилась голова. Мама Маша, выйдя из универмага, с тревогой кинулась трогать лоб бледной дочери и причитать о том, что и сама по молодости в обмороки падала. Домой шли медленно, но и тут Нина смогла рассказать все только сестре. Та, как обычно, слушала молча, не особо веря, но и значения никакого не придавая, – списывала на легкую неопасную придурь.

Вторым случаем, который определил дальнейшую судьбу девочки, стало празднование новой должности отца: ему дали весь заводской автопарк. Супруги Трифоновы, хоть и не употребляли совсем, гостей считали своим долгом накормить и напоить, как у людей принято. Знакомых к тому времени у них в городе стало куда больше, и в праздничный ужин стол ломился от дефицитной еды и запотевших бутылок с водкой – какие были с этикетками, а какие и без: старые деревенские связи…

Торжество шумело, и заиграл баян, который отец извлек из потертого чемоданчика, и даже пластинки ставили на проигрывателе, некоторые на иностранных языках. Непонятные сыр и колбаса расплывались по согретым в духоте комнаты тарелкам, а салаты и горячее и вовсе превращались в теплое месиво, и торт с розочками с крепким чаем подоспел к одиннадцати, когда мужчины промахивались уже бычками мимо стоявшей на балконе банки-пепельницы, а вспотевшие щеки всех без исключения дам залоснились под слоями пудры.

Нина и не хотела ничего такого. Вышла из детской до кухни, чтобы глотнуть воды, поморщилась на запах табака, который вперемешку с ледяным воздухом шел с балкона, и, увидев стакан с прозрачной жидкостью, хлебнула. Рядом стояла супруга одного из отцовских сослуживцев – успела схватить ее за руку. Успела подумать о том, что снова, как тогда, за гаражами, сильно обожгло нёбо, уловить нарастающую панику и нехватку воздуха, а закрыв глаза – снова увидела мерцающий во тьме экран.

На экране она наблюдала довольно отвратительное зрелище – лежавшую на странном столе в кафельной комнате женщину (она же ее и держала за руку там, снаружи) с широко раздвинутыми ногами. Нина скривилась: очень все это было неприглядно. Но потом глянула еще разок и уже не могла отвести глаза, видя рождение новой жизни и отчего-то понимая, что присутствует тут какая-то неправильность, может быть из-за таких громких, как из громкоговорителя, мыслей державшей ее за руку тетки: «Лишь бы не догадался».

Вынырнув, начав дышать, Нина открыла глаза и нарочито беззаботно махнула рукой:

– Голова закружилась! А вы, теть Надь, беременная, да?

И удалилась обратно в комнату, не видя побелевшего лица гостьи.

Поздней ночью, уже когда все разошлись и Нина кратко успела рассказать о произошедшем, когда обе сестры лежали в типовых кроватях, Лиза впервые, кажется, спросила, чтобы подыграть в эту странную игру, которую младшая бросать не собиралась:

– Нин… А кто это тебе показывает, как думаешь?

– Не знаю. – Нина не думала об этом, и мысль о том, что оно не само по себе, а кто-то показывает, ее слегка встревожила. – Может, я просто… Такая.

– А почему именно это показывают? Про смерть там всякое такое… Про рождение.

– Не знаю. Самое важное, может. То, что интереснее всего.

– А обязательно, – Лиза поискала слово, – пить?

Нина вздохнула:

– Не знаю… Просто так я разве что болячки вижу… А тут совсем неизвестное показывают.

Лиза подумала перед тем, как сказать следующее:

– Нин, ты только не это… Ну. Не пей больше, наверное, ладно? А то станешь как Валерчик…

Нину передернуло, и она отвернулась к стене.

* * *

Разные школы все же развели девочек. У Лизы к тому же началась новая, странная – личная! – жизнь, и кудри, и платья, и приходила она чуть позже, чем обычно позволяли родители, но не так, чтобы отец устроил скандал, – оставалась прилежной во всем. Из той самой компании, гаражной, смешной Никита стал особенно часто провожать до дома.

Нина новых друзей заводила постепенно и не говорила много про то, почему перевелась. Кратко объясняла: «Драка». В новую школу идти было на двадцать минут дольше, и все это время ее занимала одна мысль: как жить. Способность «лазать» – так они с сестрой называли это занятное упражнение – вызывала у нее, с одной стороны, пугливый восторг, а с другой – тоску непонятного предчувствия. Страх увидеть неприятное, как тогда, за гаражами, или неприглядное, как на застолье.

Выковалась тем не менее новая компания в новой школе – не из приличной верхушки, с этими каши не сваришь, а из серединки, той, где и выпивали, и кожа была чуть грубее, а глаза – взрослее.

Разговоры с сестрой постепенно сходили на нет: успеваемость стала сильно разниться, а общих друзей у них больше не было. Сознание Нины уплывало далеко при попытках объяснить ей любую точную науку и пробуждалось лишь на литературе, где было много неведомого, а для того чтобы взглянуть на мысли людей, не надо было делать ничего необычного или предосудительного – знай себе книги читай. Вторым любимым предметом ее оставалась биология – знания о человеческом теле были малы, ущербны и никак не натягивались на яркие картинки, которые она теперь видела почти постоянно. Впрочем, это не мешало ей накидывать невесомые зонтики-медузы, когда никто не видел, на особенно приятных ей людей. На характерное подергивание руки некоторые успели обратить внимание, а самые громкие – даже пошутить на эту тему, мол, эпилептичка, не из-за этого ли выгнали из предыдущей школы.

Особенно пугающим оставался таинственный телевизор. Нина уже точно знала, что в отдающую дурнотой темноту ее может отправить только алкоголь, – оттого и делалось страшно, пить она и тогда не могла, и позже не научилась. Хоть и знала, что нужно совсем немного. Она подошла однажды к Вовану, независимого вида парню из одиннадцатиклассников, который, по слухам, мог