"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Да вы садитесь, батюшка, садитесь, — приговаривала она, двигая к нему миску. — С утра ведь на ногах, я видела. Щи вчерашние, а вчерашние-то они и лучше.

— Степанида, я спросить хотел.

— Так спрашивайте, кто ж вам мешает. Вы ешьте и спрашивайте.

Он поел. Это оказалось разумнее, чем спорить, и, кроме того, за одиннадцать лет при доме кухарка знала о нём больше, чем ключница, — потому что ключница знала порядок, а кухарка знала людей.

— Барин последнее время какой был?

— Плохой, — сказала Степанида, гремя ухватом. — Совсем плохой. Не ел ничего, гонял всех. И спал худо.

— Отчего худо?

— Так шумит у него.

Ремизов отложил ложку.

— Что шумит?

— В стене шумит. — Она обернулась, вытирая руки. — Он и мне жаловался, и Марфе. Ночью, говорит, скребёт кто-то, как мышь, только больше мыши. Марфа ему: барин, дом старый. А он серчал.

— С каких пор?

— Да с тех же, батюшка, — сказала кухарка, подумав. — Как печь задымила, так и заскребло.

Лакея Прошку он допрашивал последним и уже на улице, во дворе, потому что парень в кухне сидеть не мог — вскакивал и ходил.

— Не убивал я, — говорил он. — Ваше высокородие, не убивал. Мне-то с чего? Он мне жалованье платил.

— Я знаю, что не убивал.

Прошка остановился.

— Как знаете?

— Ты дрался у ворот в половине одиннадцатого, — сказал Ремизов. — При шести свидетелях. Вернулся, когда обвод стоял четвёртый час, и тебя впустили — значит, обвод снимали?

— Не снимали, — торопливо сказал лакей. — Я через чёрное крыльцо, там... — он осёкся.

— Там что?

Прошка посмотрел в сторону.

— Там обвод тоже стоит, — сказал он тихо. — Я до рассвета в дровянике просидел. В доме бы не заметили. Марфе не говорите, ваше высокородие, она меня со свету сживёт.

Ремизов постоял, глядя на него.

— То есть ночью тебя в доме не было вовсе.

— Не было.

— И ты молчал об этом полдня, пока тебя вязали.

— Так за дровяник-то тоже выгонят, — рассудительно объяснил Прошка.

Дворника Ерофея допрашивать было тяжело.

Он был очень стар, глух на левое ухо и, кроме того, твёрдо убеждён, что человек, задающий вопросы, непременно хочет его за что-нибудь наказать. Поэтому на всякий вопрос он сначала отвечал «виноват», а потом уже думал.

— Ерофей, я не про тебя спрашиваю.

— Виноват.

— Ты в ту ночь спал?

— Спал, — сказал дворник и тут же испугался. — Виноват.

Гринька в углу давился.

Ремизов зашёл с другой стороны — сел рядом, с правой руки, и заговорил не про ночь, а про двор: сколько дров, где поленница, когда чистят снег. Старик отвечал охотно; двор был его хозяйство, и про хозяйство он говорил без страха.

— А крышу кто чистит?

— Крышу? — Ерофей пожевал губами. — Крышу зимой я не лажу, ноги. Кровельщик по осени лазил, в листопаде ещё, до снега.

— Один?

— Один. Как всегда.

— А после него кто-нибудь на крыше был?

Старик задумался надолго.

— Голуби гремели, — сказал он наконец.

— Что?

— Голуби, — повторил дворник. — На той неделе, в ночь на четверг. Загремели на крыше, я и проснулся. Думал, коты. Утром вышел, глянул — снег на скате сбит, а следов нету, замело. Ну, думаю, голуби.

Ремизов не сразу ответил.

— В ночь на четверг, — сказал он. — Это второе число?

— Не знаю, батюшка, я числа не считаю. В ночь на четверг.

— А печь в кабинете задымила когда?

— В пятницу, — с готовностью сказал Ерофей. — В пятницу и задымила. Я ещё дров подкидывал, думал, дрова сырые.

Он посмотрел на Ремизова снизу вверх и на всякий случай добавил:

— Виноват.

В управе Гринька навалил на стол бумаг из Податной палаты столько, что стол перестал быть виден.

— Недоимщики, — торжественно объявил он. — За год. Я по алфавиту разложил.

— По суммам разложи.

— Так по алфавиту же красивее.

— По суммам, — сказал Ремизов. — И отдельно тех, кому Мошнин на этой неделе подписывал бумаги.

Писец завздыхал и полез разбирать заново. Кулага, сидевший у печи, наблюдал за этим с удовольствием человека, которому не надо разбирать.

— Тихомир Спиридонович. Что такое домовая роспись?

Подьячий приоткрыл один глаз.

— Гильдейская опись. По каждому дому, где домашняя чудь при хозяйстве числится. С неё налог берут, три рубля с головы в год.

— В доме восемь по Свечному она есть?

— Должна быть. Дом старый.

— Гринька, — сказал Ремизов. — Найди.

Роспись нашлась через час, в самом низу третьего короба, — узкий лист с гильдейской печатью. Ремизов развернул его и прочёл вслух:

— «Дом восьмой по Свечному взвозу, владение Мошнина А. Г. Домашняя чудь при доме: дымник, разряд третий, домашний, безвредный. При доме состоит с тысяча сто шестьдесят второго года. Налог уплачен вперёд до конца года».

Он положил лист на стол.

В комнате стало тихо. Гринька перестал шуршать. Кулага открыл второй глаз.

— Ну да, — сказал подьячий. — Дымник. У половины взвоза дымники. Дом без дымника — как дом без кота.

— Тихомир Спиридонович. Сегодня утром я спросил вас, кто в ту ночь был в доме. Вы ответили: четверо да покойник.

— Так и было.

— В доме было шестеро.

Кулага открыл рот, закрыл и посмотрел на роспись так, будто она сама только что подползла к нему по столу.

— Так его ж... — начал он и остановился. — Его ж никто за жильца не держит.

— Знаю, — сказал Ремизов. — Вот это меня и беспокоит.

— По суммам, — сказал Гринька и положил перед ним лист. — Как велели. Ваше высокородие, я тут ночевать буду?

— Читай.

— Первым идёт купец второй гильдии Зыков Пантелей Саввич, откупщик по соляному ряду. За ним недоимки на одиннадцать тысяч четыреста, и по всем Мошнин восемь раз давал отсрочку.

— Восемь?

— Восемь. — Писец водил пальцем. — Последнюю — двадцать девятого прошлого месяца. А третьего числа сего Мошнин подписал бумагу о ревизии соляного ряда. Своей рукой.

Ремизов взял лист.