Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

— А спорим, что пойдешь? — сказал Веселуха. — Зуб даю на холодец, что пойдешь. И прямо сейчас.

Это было фирменное Веселухино словцо, обозначавшее полную и абсолютную уверенность.

— Что, шантажировать меня будешь? — засмеялся Лукин.

— Зачем?! — легкомысленно вытаращил глаза Веселуха. — Силой доводов, так сказать, э-э... красноречием исключительно.

Лукин хихикнул еще два раза. Веселуха подсел к нему поближе, доверительно к нему обратился и начал неожиданно грустным и хриплым, прямо-таки замогильным голосом:

— Неправильно ты живешь, Лукин. А знаешь, почему? Не потому, что ты мелкий жулик. И не потому, что аморальный тип. Нет, не поэтому. А потому, что руки твои не знают никакого ремесла. Ты не видишь того, с чем имеешь дело. Столяр видит свои кресла, садовод — выращенную картошку, футболист — мяч. А ты пинаешь воздух, окучиваешь пустоту, тешишь дырку. И сам ты есть отверстие мира, черная дыра, прогрызенная во времени. Я хочу оплодотворить твой талант реальным делом, применить тебя — может быть, ты оценишь, сколь много удовольствия может приносить такая работа...

Так или примерно так говорил Веселуха, и, конечно, никогда в жизни не убедили бы эти слова Лукина, если бы их говорил кто-нибудь другой, или если бы он видел их написанными в книге. Он бы просто не стал их слушать или читать. Но Веселуху Лукин слушал очень внимательно, опустив голову, как пришибленный. Ян Владиславович брал его за шкирку и волок с собой, сделать Лукин ничего не мог.

— Р-р-р, — тихо рычал он, как щенок.

— ...только полный придурок, — твердо и жизнеутверждающе заключил Веселуха, шмякнув кулаком по ладошке. — Лукин, мне кажется, ты злишься. На кого?

— Какого черта! — завопил Лукин. — Я тебе покажу! Я тебя на деньги кину! — пообещал он. — Тиран! Фокусник!

— Постой, он что, согласен? — не поверил Рябинин.

— Согласен! — разорялся Лукин. — Ему только дай — он на весь мир такое «согласие» наведет, помяни мое слово, Миша! Шпана с Мальцевского рынка!..

— А ты старушка-процентщица, — высказался Веселуха. — И вообще, оставим в покое личности, давайте лучше выпьем.

Выпить Веселуха был не дурак, особенно любил хорошие крепкие напитки — дрянь не пил, разбирался, и посмотреть на него было приятно: как он незаметно крутил рюмку за ножку, как вдыхал аромат, — и обсудить умел, впрочем, без снобизма.

— А, пирог! — закричал Рябинин радостно. — Здравствуй, Ирочка.

Это вплыла в комнату мадам Веселуха, в руках у нее был фирменный пирог с грибами. Но не за хозяйственность выбрал ее Веселуха, а за редкую красоту. Женщин Ян Владиславович обожал, но не уважал, может быть, потому, что они всю жизнь складывались перед ним в штабеля. Мадам Веселуха была на семнадцать лет моложе мужа, и это была его третья законная жена. Он подобрал ее, пацанку, провинциалку, на кафедре, как бриллиант в куче мусора, приодел, обучил хорошим манерам. Впрочем, мадам Веселуха была далеко не дура — в жизненном смысле.

— Да, это я, — сказала она кокетливо. — А почему вы сначала пирог заметили, а потом меня?

— Натурально, потому что он был впереди, — пошутил Веселуха. — Ира, пить будешь?

— Нет, пейте на троих, — отказалась мадам Веселуха.

И они выпили, и снова налили, и потом, ближе к полуночи, Веселуха взял гитару и под плеск осенних струй (ливень, холодный и рыжий, бил в окна, стоял стеной) сбацал что-то неровное, с оттягом, с синкопами — не то джаз, не то мазурку, а Лукин, который с горя напился, сплясал с мадам Веселухой на столе, среди хрусталя, прищелкивая пальцами.

«Это я-то дырка! — злопамятно думал он. — Ну, Веселуха, погоди, узнаешь ты у меня».

Ах, ночь петербургская, осенняя ночь! Листья слетают, сумерки тают, птицы кричат и витают. Грибами пахнет, сыростью постельной да банной одурью похмельной, в потемках приглядной. Бледные лица во тьме, как рубахи, груди волнуются, как море, в землю впивается горький ливень, сбивает с деревьев листья. Очень просто в такую ночь некоторые выпускают душу полетать — а она и не возвращается... держите крепче, закусывайте, жгите свечи.

Ах, ночь петербургская — печальная ночь. Прочь, ступай прочь!

ГЛАВА 2: С ПРИБОРОМ

В осенних думах восседал Ян Веселуха на столе с ногами, держа в руке бокал молодого божоле. В кресле скрутился калачиком господин Лукин, рассчитывая, сколько будет стоить аренда самого дешевого помещения. На полу, среди раскиданных цацек и болтов, сидел растерянный Рябинин и крутил носом.

— В чем дело? — спросил Веселуха.

— Кристалла нет, — объяснил Рябинин.

Кристалл для прибора был главнейшее дело. Без него можно было и не заморачиваться.

— Что, на весь Питер ни одного кристалла фторида лития? — не поверил Веселуха. — Что-то ты мне голову морочишь. Не может быть.

— Нету, нету, — отозвался Лукин из кресла. — Я весь город обегал. Ни на рынке, ни в супермаркете — нет. Даже в частных коллекциях нет. Увы.

И они уныло поникли головами. Веселуха прислушался к завыванию ветра, всмотрелся в осенний сумрак за окном и подумал: «В такой день хорошо играть свадьбы и заключать контракты». Плакать же в такой день совершенно ненужно и даже вредно: Нева может выйти из берегов. Веселуха вскочил со стола, взял длинную веревку, намотал ее на пояс и призвал:

— За мной.

Навстречу ветру ехали они, по набережной и через мост; Петропавловская крепость встала перед ними огромным хищным зубом; служитель пустил их внутрь, и они молча, только отдыхиваясь, дошли до самого верха. Дальше лестницы не было и балки кончились.

— Если друг оказался вдруг, — сказал Веселуха, стягивая пояс веревкой. — Первый я, за мной Рябинин, Лукин третий.

Шпиль был мокрый и скользкий, он сужался. Несмотря на дикий ветер, с подветренной стороны на Веселуху село три стойких комарихи и пили кровь. Болото внизу колыхалось и вздымалось, гнулись травы, зрели решения, ехали машины. На булыжной площади стояли, взявшись за руки, дети Рябинина, глядя вверх.

— Я наверху! — крикнул Веселуха, перекрывая гул ветра. — Начинаем!

— Пошел! — крикнул Рябинин Лукину.

Трое отлипли от шпиля и на истошном ветру завопили в три голоса на всю Россию:

— НУЖНЫ КРИСТАЛЛЫ ФТОРИДА ЛИТИЯ!

Вздохнули — и по новой:

— НУЖНЫ КРИСТАЛЛЫ ФТОРИДА ЛИТИЯ!!

На три голоса, за скользкий шпиль