Шайтан Иван 9. - Эдуард Тен

службы стоит принять. Не торопиться с оглаской. Отложить официальное высочайшее утверждение, скажем, на год. Дать структуре время сформировать костяк и начать работать. Возможность действовать без лишних, праздных глаз. К тому же, — Бенкендорф слегка наклонился вперёд, — сама аббревиатура «СИБ», если она станет известна, может дать французам лишний повод связать нас с делом Вайсера.

Император поднялся из-за стола и медленно прошелся к окну, за которым моросящий дождь заволакивала Дворцовую площадь.— Пусть будет так, — сказал он, глядя в серую пелену. — Формальности сейчас не важны. Важен результат. Если эта служба будет работать хотя бы с половиной той эффективности, которую нам живописал граф, мы лишь порадуемся своему решению.

— Подобные инструменты, ваше величество, требуют времени и терпения. Как тонкое виноградное вино, они не создаются в один день.

— Я всё понимаю, Александр Христофорович, — император обернулся к нему. В его взгляде была не только привычная твердость, но и тень усталости. — Потому и не подгоняю. Но смотрите… — Голос государя стал тише, но от этого только весомее. — Проследите, чтобы этот проект не превратился в ещё одно болото, где бесследно исчезают государственные деньги и время.

Бенкендорф встал, выпрямившись во весь рост. Его ответ прозвучал тихо, но с железной непреклонностью:— Можете в этом не сомневаться, ваше величество. Я лично не допущу, чтобы это случилось.

Император удовлетворённо кивнул, отпуская Бенкендорфа.

Цесаревич Александр нервно мерил шагами гостиную. Из спальни доносились приглушённые звуки, напоминавшие ему, что уже второй час у Марии продолжались схватки. Каждая минута тянулась невыносимо долго. Крик Марии заставил его содрогнуться.

Спустя час, дверь тихо отворилась. На пороге появилась улыбающаяся Екатерина и, сделав реверанс, торжественно произнесла:— Поздравляю ваше императорское высочество! У вас родился сын.

— Слава Богу! — вырвалось у Александра, и он облегчённо выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу. — Как они? Мария? Малыш?— Мария Александровна и новорождённый чувствуют себя хорошо. Она утомлена, но чувствует себя неплохо.— Я могу увидеть их? — нетерпеливо спросил цесаревич.

Они осторожно вошли в опочивальню, где царил сладковатый запах лекарственных трав и воска. На кровати, бледная и утомлённая, лежала Мария. Увидев мужа, она слабо улыбнулась. Акушерка бережно поднесла к отцу свёрток в кружевном одеяльце. Александр с замиранием сердца принял своего первенца. Он заглянул в маленькое личико, осторожно дотронулся до крошечной руки — живого, тёплого, своего продолжения.

— Довольно, ваше высочество, — тихо, но настойчиво вмешался Генгольц. — Вы убедились, что с наследником всё в порядке. Теперь необходимо дать покой матери и младенцу.

Счастливый и уставший, будто после долгого сражения, Александр кивнул. Он ещё раз взглянул на жену и сына, вышел из спальни и, не теряя времени, приказал подавать карету. Ему нужно было в Зимний дворец — поделиться этой великой радостью с отцом, императором.

По всему Петербургу грохот пушечного салюта — все сто один залп — торжественно возвестил о рождении наследника. Под переливчатый звон колоколов во всех храмах имперской столицы служили благодарственные молебны. И вся императорская фамилия встретила появление на свет Александра Александровича с искренним ликованием и надеждой.

Рождение наследника у цесаревича, конечно, событие знаменательное, но и невероятно хлопотное. Утомлённый за день бесконечными докладами и церемониями, Бенкендорф с особым нетерпением ждал вечера и желанного уединения в турецкой бане. Так в народе прозвали заведение Степана Аратюняна — единственное место, где граф мог по-настоящему расслабиться.

Помимо общего зала, баня располагала двумя индивидуальными номерами, рассчитанными на одного или, в крайнем случае, на четверых. Уже два месяца Бенкендорф строго следовал рекомендациям графа Иванова. Будучи человеком дисциплинированным, он исполнял их с немецкой педантичностью — и к своей радости стал замечать ощутимое улучшение здоровья. А те самые чудодейственные капли, данные графом, и вовсе творили чудеса: мужская сила возвращалась, а с ней возрождалась и прежняя уверенность в себе.

Теперь он лежал на горячей каменной лавке, под властью сильных рук Степана. Голый, расслабленный, всемогущий начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, генерал-адъютант и граф Александр Христофорович Бенкендорф, тихо постанывал и млел от удовольствия. За дверью, в раздевалке, сидел один из охранников; второй в это время парился вместе с ним. По настоятельной просьбе графа Иванова Бенкендорфа теперь сопровождали двое бойцов из личной охраны отряда Бекасова. Мысль о такой предосторожности казалась слегка избыточной, но здесь, в блаженной истоме, ей просто не было места.

Степан старался. Он вкладывался в каждое движение, и душа его ликовала. За такой недолгий срок его заведение снискало невероятную популярность: в его баню запись шла на две недели вперёд, несмотря на цены, от которых у коллег по цеху кружилась голова. И весь этот головокружительный успех был заслугой одного человека — Шайтан Ивана.

Именно его, а не нынешнего влиятельного гостя на полке, Степан боялся пуще огня и при этом благоговейно уважал. Граф Бенкендорф, безусловно, был большой начальник, но он оставался в рамках понятного: чина, мундира, власти. Шайтан Иван же существовал в ином измерении — где расчёт, воля и непредсказуемость сливались во что-то почти сверхъестественное.

Его требования поначалу казались избыточными. Зачем при бане кухня с травяными чаями, фруктовыми шербетами, лёгкими закусками и кавказскими шашлыками? Суета, отвлечение от основного дела. Но практика превзошла все ожидания. Баня превратилась в клуб, вместо для неспешного отдыха и важных разговоров. Штат работников из планировавшихся семи человек вырос до двадцати. Шайтан Иван настаивал на таком уровне обслуживания, чтобы посетитель уходил не просто чистым, а очарованным, и возвращался снова и снова — за ни с чем не сравнимым удовольствием и наслаждением.

— Не зря уважаемый Ашот относится к нему как к высшему авторитету, — думал Степан, поливая каменную скамью ароматным настоем. Перед его отъездом в Петербург Ашот взял его за плечо и сказал наставительно: — Запомни, Степан: Шайтан Иван — человек слова. Во всём его слушайся. И да убережёт тебя Господь хоть в малом его обмануть. Лучше отдать лишнее, чем навлечь на себя его гнев. Его не перехитрить».

Эти слова Степан помнил дословно. И старался. Изо всех сил.

Слухи и разговоры — особая плата, за сбором которой строго следили. Это был прямой приказ Шайтан Ивана: внимать каждому слову, улавливать настроения, отмечать неосторожные речи посетителей. Степан и его проверенные работники исполняли это указание с усердием, граничащим со рвением. В перерывах между подачей чая, закусок и полотенец, Степан делал в особой тетради короткие, понятные лишь ему пометки: имена, суммы, упоминания должностей и фамилий. Тетрадь