Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

Я записал это без злости — злости на «по возможности» у меня не осталось ещё с циркуляра. Машина не виновата, что она машина. Виноват тот, кто знает расписание поездов и не успевает к стрелке. Я успевал: до стрелки оставалось двенадцать дней, и у меня в запасе был человек, который умел превращать «по возможности» в «исполнить». В запасе не у меня лично — у всей этой эскадры, у крепости, у России на этом театре. Просто из всех перечисленных одно я знал точно: никто, кроме меня, не понимал пока, до какой степени всё здешнее будущее стояло на одном немолодом человеке в простом пальто — и на тридцати четырёх днях его календаря.

Человек ехал к нам через Сибирь со скоростью двадцать вёрст в час.

Тем временем война напоминала о себе ежедневно, мелким и не мелким. Двенадцатого крейсера выбегали на перестрелку с подошедшим Того — полчаса грома с дальней дистанции, без решающего; в тот же день пришла дурная весть: «Внушительный», прижатый у Голубиной бухты крейсерами Дэвы, затоплен своей командой. Командир счёл себя отрезанным, открыл кингстоны и свёл людей на берег, не приняв боя. Отряд ходил чернее тучи, и суд над этим решением шёл по всем кают-компаниям. Я в него не лез. Мой бухгалтер видел в потере своё: миноносец шёл один, без пары, без поддержки, и решаться командиру пришлось в одиночку. Для моей проповеди о парах эта потеря была аргументом страшной силы, и я ненавидел себя за то, что бухгалтер отметил это раньше, чем человек отгоревал.

Письмо матери я в те дни получил и перечитал трижды: она писала, что молится, что Машенька вырезает из газет всё про Артур и завела альбом, и что в Кронштадте по церквам служат молебны о флоте. Альбом. Где-то на другом конце земли девочка-гимназистка клеила в альбом газетные строчки про мою войну. Я написал в ответ полстраницы — что жив, что служба идёт, что миноносец наш ходит хорошо, — и впервые добавил отдельно для Машеньки два слова про то, как выглядит зимнее море на рассвете. Пусть в альбоме будет хоть строчка не из газет.

Пары мы с «Расторопным» тем временем отработали до автоматизма — благо «по возможности» не запрещало учиться. Трижды выходили на рассвете в свой квадрат, мористее точки восхода, и трижды «встречали» условных своих: расхождение, опознание, прикрытие отхода. На третьем выходе Жилин опознал «своего» за четыре мили по манере дымить. Я записал в книжку: готовы. Не хватало одного — приказа, который превратил бы учение в службу.

* * *

Двадцать четвёртого февраля, с утренним поездом, в Порт-Артур приехал Макаров — и я, стоявший в тот час на стенке Восточного бассейна по делам погрузки, видел исторический момент так, как его не видел ни один из моих учебников: со спины, через головы, мельком.

Утро было серое, с мокрым снегом, и снег этот таял, не долетая до земли, — день как день, ничем не отмеченный в небесной канцелярии. Меня всегда занимало в исторических датах это: их будничная погода. Внутри учебника день приезда Макарова набран жирным. Внутри самого дня шёл снег, у пристани ругались из-за места две шаланды, и часовой у пакгауза маялся зубом.

На вокзале гремел оркестр. Толпа — офицеры, чиновники, дамы, нижние чины, китайцы-зеваки — стояла плотно, как на крестном ходе. Из вагона вышел невысокий плотный старик с раздвоенной бородой, в простом пальто, оглядел всё это великолепие — и, по рассказам очевидцев, поздоровавшись с начальством, спросил первым делом не о парадных вещах, а о доке: готов ли кессон для «Цесаревича». После чего сел в коляску и уехал не в отведённую резиденцию, а в порт.

Подробности дня расходились по эскадре со скоростью, какой не знал ни один семафор, и обрастали в пути живописными деталями: где-то Макаров уже снял с должности трёх интендантов, где-то собственноручно пробовал на зуб уголь, где-то обещал выпороть подрядчика. Я слушал и отделял правду от фольклора без труда — правда была у меня тридцать лет как законспектирована. Но самый фольклор был симптомом: эскадра сочиняла себе командующего, по которому стосковалась, — деятельного, скорого, грозного к тыловым и своего к строевым. Сочиняла и тем самым обещала ему слушаться. Половина макаровских реформ, если по-честному, держалась на этом авансе.

К полудню эскадра знала о новом командующем три вещи. Что флаг он поднял не на броненосце — на «Аскольде», крейсере, который ходит, а не стоит. Что в доках он был раньше, чем в штабе. И что инженеров и мастеровых он привёз с собой два вагона, а бумаг — один портфель.

На «Сторожевом» новость обсуждали за обедом, всем железом сразу — перегородок наш камбуз не признавал. Зарубин высказался в том смысле, что командующий, который начинает с дока, — это командующий от бога; Дитерихс цитировал «Рассуждения по вопросам морской тактики» страницами, к месту и не к месту; Михеев, подавая, сиял молча, как самовар. Скепсиса не держал никто. Я слушал и думал, что эскадра за один день получила то, чего я не мог ей дать всеми своими тревогами: веру в верх. Низы у неё к февралю уже были, теперь становился верх.

К вечеру случилось четвёртое, и четвёртое стоило первых трёх: «Ретвизан» сняли с мели. Подготовка шла неделями, прилив был расчётный, Макаров тут был ни при чём и сам бы первый это сказал — но корабль, две недели сидевший у всех на глазах калекой, пополз с банки в гавань в день приезда нового командующего, и эскадра выдохнула: знак. Я не верил в приметы. Я верил в совпадения, которые работают лучше приказов, — а это совпадение за один вечер сделало для духа эскадры больше, чем месяц реляций.

— Везучий, — сказал Зарубин за ужином, и в его устах это было целое богословие.

— Везучий — это который готовился, когда другие спали, — проворчал Огарёв. — Вон, Андрея Николаевича спросите. Он по этой части у нас первый.

— А я скажу, — неожиданно встрял Дитерихс, у которого от событий дня горели уши, — что нам всем теперь стыдно жить по-старому. Вот увидите: через неделю эскадра будет выходить в море. Вся. На эволюции. Помяните моё слово!

— Помянем, мичман, — сказал Огарёв. — Особливо если на тех эволюциях нас с вами не утопит какой-нибудь энтузиаст маневрирования. Эскадра год от стенки не отлипала, у неё повороты, как у свадебного