Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

морозы стояли под тридцать. Я сидел в аппаратной технического контроля, расположенной этажом выше БЩУ. В комнате пахло нагретой радиоаппаратурой и крепким чаем. На столе медленно, почти гипнотически, вращались бобины стационарного магнитофона «Звук», фиксирующего всё, что происходило в комнатах отдыха и рабочих зонах группы внедрения.

Мое внимание уже вторые сутки было приковано к Волкову. Пока Жанна Берг отсыпалась, а Коган читал техническую литературу, архитектор не отходил от своего терминала. Он работал один, тайком, постоянно оглядываясь.

Я надел наушники и прибавил громкость на третьем канале — скрытый микрофон в серверной ОГАС.

Хлопнула дверь. Шаги.

— Валера, ты почему не отдыхаешь? — раздался старческий, чуть скрипучий голос профессора Когана. — Смена сдана. Станция работает как швейцарские часы.

— Подойдите сюда, Борис Ефимович, — голос Волкова звучал глухо, напряженно, никакого обычного пижонства и самолюбования. — Только тихо.

Послышался скрип кресла.

— Ну? На что смотреть? Все графики в зеленой зоне.

— Это на главном щите они в зеленой зоне, — ответил Волков. — А теперь посмотрите на мой экран. Я вывел дамп памяти из резервного буфера. Видите шестнадцатеричный код?

— Вижу. И что?

— ОГАС накапливает энергию.

— Чушь! — фыркнул Коган. — Куда она ее накапливает? Теплоноситель отдает температуру на турбины, турбины крутят генератор. Закон сохранения энергии.

— В том-то и дело, Борис Ефимович. По официальным датчикам КПД турбин сейчас девяносто восемь процентов. А по фактическому расходу пара — девяносто семь с половиной.

— Половина процента? Валера, это статистическая погрешность!

— Это не погрешность! — сорвался на шипение Волков. — Система искусственно занижает отдачу тепла на турбины. Разница не рассеивается, она остается в первом контуре! Программа медленно перегревает натрий в активной зоне, как котел с заваренным клапаном. А чтобы мы этого не увидели, она прячет реальные цифры температуры в виртуальном, «слепом» секторе памяти, выдавая на пульты БЩУ идеальную картинку!

В наушниках повисла мертвая тишина. Слышно было только, как дышит старый профессор.

— Откуда… — голос Когана дрогнул. — Откуда у тебя такие данные, Валера? Если система скрывает это, как ты увидел дамп?

Раздался вздох Волкова.

— В ночь перед пуском. Когда вы спали. Я… я оставил себе «окно». Переписал кусок компилятора. Я хотел иметь ручной доступ к архитектуре, на случай, если их логика даст сбой.

— Что ты сделал⁈ — Коган почти сорвался на крик, но вовремя перешел на сдавленный шепот. — Ты модифицировал ядро без санкции Комитета⁈ Да это трибунал, Валера! Это измена Родине! Это расстрел!

— Тише вы!

— Я не буду тише! Я сейчас же иду к Ланцеву!

— И пойдете под суд как мой начальник! — отрезал Волков. — Сядьте, Борис Ефимович. Никто никуда не пойдет. Американский код живет своей жизнью. Если он накопит критическую массу в этом фантомном секторе — мы получим тепловой взрыв.

— Нет! — забормотал Коган, впадая в стадию отрицания, в его голосе звучал животный советский страх перед ответственностью. — Нет, это ошибка! Американский софт идеален, мы его месяц проверяли! Это твоя самодеятельность, Волков! Твое кустарное «окно» генерирует баги и левые пакеты данных! Ты просто хотел вознести себя выше американских гениев, а теперь твоя заплатка рушит нам телеметрию! Сотри это немедленно!

Я стянул наушники. В голове гудело. Троянский конь. Американцы не стали закладывать банальный таймер взрыва. Они создали алгоритм, который медленно, по доле процента, душит реактор, готовя его к резонансу, при этом показывая операторам идеальную картинку. А амбиции нарцисса Волкова случайно стали единственным радаром, который эту аномалию засек.

Первой мыслью было поднять по тревоге охрану, скрутить Волкова и вырубить ОГАС. Но рука, потянувшаяся к телефону, замерла на полпути. Сколько у нас времени до критического накопления? Волков не знает. А если мы вырубим систему, вызовет ли это автоматический сброс накопленной энергии в активную зону?

Я закрыл глаза. В памяти всплыла полутемная каморка в подвале ВЦ. Меловая пыль, висящая в воздухе. Загнанный, постаревший на десять лет Нудельман, яростно стирающий формулы с доски.

«Белый шум… Я не смог просчитать финал…»

Он врал. Он всё просчитал. Он увидел этот «фантомный сектор», эту накопленную энтропию. Но испугался того, что именно произойдет в конце.

Я открыл глаза и резко пододвинул к себе телефонный аппарат ВЧ-связи.

Перед самым отъездом из Москвы, терзаемый смутными подозрениями, я заказал криминалистическую экспертизу той самой меловой доски в каморке математика. Техники КГБ должны были сфотографировать полустертые следы в косом свете и ультрафиолете, чтобы восстановить удаленные выкладки. Отчет должен был быть готов еще до Нового года.

Я снял трубку аппарата ВЧ-связи.

— Центр. Коммутатор. Соедините с полковником Зуевым. Ланцев.

Ждать пришлось долго. Наконец в трубке раздался щелчок.

— Слушаю, — голос Зуева был глухим и каким-то бесцветным.

— Николай Иванович, здравия желаю. На связи Ланцев.

— Слушаю тебя, Виктор, — сухо повторил он. Никаких праздничных приветствий.

— Товарищ полковник, перед моим отъездом технический отдел работал в каморке Нудельмана. Восстанавливали стертые записи с доски. Отчет готов?

— Готов, — Зуев вздохнул. — Три недели как готов. Лежит у меня в сейфе. В синей папке. Только кому он нужен, Витя? Набор формул спятившего диссидента, который в розыске. Аналитики посмотрели — сказали, бред. Цифры ради цифр.

— Николай Иванович, это не бред. Мне нужно немедленно ознакомиться с этим отчетом. Я прошу разрешения на вылет в Москву. Ближайшим бортом.

Я ждал, что Зуев начнет ругаться, требовать оснований, ссылаться на праздники или прикажет отправить отчет шифротелеграммой.

Но полковник ответил сразу.

— Вылетай.

— Добро. Оформляю командировочный…

— Ланцев, стой, — голос Зуева вдруг потерял привычные командирские нотки, став почти человеческим, и от этого мне стало по-настоящему не по себе. — Прилетай сегодня же. Дело не только в отчете.

— Что-то случилось?

— Есть разговор. Личный. Не для телефона. Жду в кабинете. Конец связи.

В трубке пошли короткие гудки. Я положил её на рычаг. Холодок, который я списывал на сквозняк из форточки, оказался оперативной интуицией. В Москве что-то произошло. Что-то настолько серьезное, что железобетонный полковник Зуев звучит как человек, стоящий на краю пропасти. И это «что-то» ждет меня там вместе с формулами сумасшедшего математика.

В три прыжка преодолев лестничный пролет, я ворвался в кабинет Серова. Подполковник сидел за столом, просматривая сводки переговоров, и от моего вида мгновенно подобрался.

— Юрий Петрович. Тревога.

— Что случилось?

— Волков.

Я оперся руками о стол, тяжело дыша.