Громов. Хозяин теней 7 - Екатерина Насута

— Рядом с Государем прорыв невозможен, — Карп Евстратович повторил слова, которые я уже слышал. — Да и дар его иного свойства. Его не блокировать. Наука таких способов не знает.

Ваша.

А их может и отыскала.

— Прорыв снизу. А сверху если? Поверьте, там тоже всякое… водится.

— А вот это уже богохульство, — Карп Евтратович руки расцепил. — Но… допустим… то есть, блокировать дар, потом устроить прорыв… ангелов?

— Не со всеми ангелами надо встречаться, — я успокаивался. И вправду, чего это я переживаю-то так. Схожу и сам погляжу, как оно да что. Может, конечно, это будет последняя выставка в моей недолгой жизни, но как уж есть.

— Вы так говорите, будто доводилось…

— Доводилось, — перебил я. — Извините ещё раз. Но… Государь может не поехать? Послать вместо себя кого-то? Двойника там?

— Нет, — Карп Евстратович ответил не задумываясь. — Во-первых, нет того, кто может повторить сияние его силы. Она ощутима издали. И подделать её невозможно. Во-вторых, это трусость. И подобный поступок не поймут.[2]

Ясно.

Что ж…

— Но вы подумаете? — я спросил без особой надежды.

— Думаю. И не только я. Вы правы, Савелий. Это всё не случайность. Государь желает разом избавиться от… опасности. Рискует собой на благо страны.

Ну и дурак. Стране он нужнее живой и здоровый. Но это я при себе оставил. Не поймут. Для того же Карпа Евстратовича государь — это не просто человек.

Это символ.

И не мне к этим символам с грязными лапами лезть.

— А наследник?

— Вот тут Алексей Михайлович с вами полностью согласен. Наследнику совершенно незачем рисковать. И, возможно, получится переубедить Государя…

Хорошо.

Или…

Если отец подаёт пример храбрости на грани идиотизма, то сыну грешно не воспоследовать.

— Если и получится внести изменения в распорядок, то объявят об этом в последний момент, — продолжил Карп Евстратович.

Уже хлеб. Неожиданные повороты сюжета не только нам жизнь портят.

— А Ворон? — я дёрнул за последнюю ниточку. — Он должен что-то знать. И надо ловить его настроение. Вербовать там… ну, пока не убрали или сам не передумал.

А то ведь пару деньков ещё и сам решит, что не всё так страшно.

— Он идейный, — Карп Евстратович сказал это презадумчиво. — А значит, с полицией работать не станет. Скорее и вправду мозги себе вышибет, что нам совершенно точно не надо. Вам к нему тоже соваться не след. Шувалов… нет, он хитёр, конечно, но аристократ. А этот из тех, кто полагает аристократию злом. Так что и Шувалов, и Орлов отпадают.

Согласен.

— И что остаётся?

— Кто, — поправил меня этот чудесный человек. — Синод. Раз уж человек собрался каяться, надобно помочь ему… обеспечить, так сказать, надлежащие условия.

Вот это я понимаю, профессионал.

— Тем паче у вас там до сих пор преподавать Слово Божье некому. А это непорядок…

А ведь и вправду. Нет, что-то там было, пару уроков, которые вел словесник, и потому те не особо впечатлили. Потом Слово Божье из расписания вовсе убрали.

— Но ничего. Мы нашли подходящую кандидатуру…

[1] Засодимский П. Из воспоминаний. — М., 1908

[2] Во время визита императора Александра II во Францию, на Всемирную выставку, на него было совершено покушение, пусть и неудачное, но охрана настоятельно рекомендовала сократить визит. Однако император решил выполнить до конца, чтобы никто не посмел подумать, будто государь всея Руси мог испугаться выстрела жалкого поляка. На следующий день императрица Евгения попыталась сесть в коляску рядом с ним — со стороны, обращенной к опасной улице. Александр решительно попросил ее никогда больше этого не делать.

Глава 16

Глава 16

Мне грустно, нет покоя в моей душе, — так плакать и хочется. Вчера был экзамен по российской географии. Для меня он окончился неблагополучно. Я не имею очень хорошего быстрого соображения и поэтому не могла без ошибки рассказать морского пути из Камчатки в С.-Петербург. Марья Матвеевна (наставница нашего класса) сделала мне выговор. Я, в порыве грусти и душевного волнения, ответила не очень вежливо. Впрочем, тогда я этого и не заметила. Но вечером Марья Матвеевна напомнила мне об этом. Тогда я вполне сознала всю дурноту своего поступка. Я чувствовала потребность молиться, плакать и искать облегчения в чтении какой-нибудь душеспасительной книги.

Дневник гимназистки. [1]

В ресторации мы задержались. Карп Евстратович, отобедав, откланялся, сославшись на дела, если не государственной важности, то почти таковые. Мы же сидели. Сперва разговор не особо складывался, а потом как-то вот, отпустило, что ли.

Хотя и не до конца.

Татьяна принялась рассказывать про госпиталь.

Тимоху.

И тут же осеклась. Вздохнула:

— Надо, чтобы ты на Демидова взглянул. Теней к нему прямо магнитом тянет. Я тоже кое-что вижу, но смутно, размыто. Ощущение, что у него тьму изнутри размазало. И никак не получается понять, что это… — она покачала головой.

— Той штуки пока не давали? — я покосился на Николя, но тот сделал вид, что несказанно увлечён самоваром, в котором подали чай.

Точнее чай был в пузатом чайнике, на который для тепла сверху усадили стёганую бабу. А самовар с кипятком уже отдельно притащили, на посеребрённом подносе. Пузатое тело его обвивал рунный узор, намекая, что это — не просто так обычный самовар, на шишках да угольях, но настоящий артефакт.

— Нет. Не рискнула сама.

Правильно.

Я вообще не уверен, что эту дрянь стоит давать людям. Да, Каравайцеву она помогла, он избавился от погани, но… как оно потом аукнется? И не получится ли, что станет хуже? Не сейчас, но через год там или два? Вопросы, одни вопросы.

— Демидов сказал, что молодого человека разным целителям показывали, — Николя наполнил низкую широкую, по местной моде, чашку заваркой. — И охотникам тоже.

— Не взялись помочь?

— Увы.

— И чем объяснили?

— Тем, что это не тварь, но изменение дара, а такое не лечится. Что силовые потоки искривлены, а кромешная энергия перемешалась с его собственной. И тени могут поглотить, но и то, и другое сразу, не разделяя. Да и то, скорее всего, с душой.

То есть, пациенту их лечение пойдёт не на пользу.

— К слову, я склонен согласиться. Случай крайне непростой, но… ваши тени вреда не причиняют. Но