Улыбка мертвеца - Тим Волков

вышли девушки в черных глухих платках и столь же черных — до пят — балахонах, напоминающих монашеские рясы или даже хиджаб. Их было немного, всего-то с дюжину. Разновозрастные подростки двенадцати-пятнадцати лет или чуть более. Совсем еще юные… Как показалось доктору, бледные личики девочек выглядели как-то испуганно.

— Они чего-то боятся? — повернув голову, тихо спросил Иван Павлович.

— Боятся? — кондитер покачал головой. — Не думаю. Скорей — просто стесняются. Хотя… разные слухи ходят.

— Слухи? Какие?

— Разные… — было видно, что Лехмин отвечал уклончиво, не хотел подставлять «коллегу».

— И все-таки? — не отставал доктор.

— Ну-у… Говорят, что они тут как в монашках. В строгости, в скромности…

— Так это хорошо же!

— Ну, не знаю… мне кажется, не всегда… мы же не мормоны какие! О… тсс! Сейчас петь будут…

После-едний нонешний дене-ок

Гуляю с вами я, друзья-а…

— слаженными голосами затянули девчонки.

Глава 15

Улучив момент, Иван Павлович искоса глянул на Лехмина:

— Хорошая песня!

— И мне нравится, — улыбнулся тот.

Доктор покачал головой:

— Что-то я не вижу хормейстера. Девушки сами по себе поют… Но ведь кто-то же должен был их этому научить!

— О хормейстере не знаю, — пожал плечами кондитер. — Да вы ж можете у местных спросить. Вот, хоть у гардеробщицы.

У гардеробщицы… А ведь неплохая идея!

После хора на сцену вышел декламатор, парень лет двадцати, и стал читать стихи… кажется, Демьяна Бедного. Иван Палыч не слышал — вышел в коридор и направился к гардеробу.

Гардеробщица — старушка в бесформенной вязаной кофте и больших роговых очках — увлеченно читала брошюру Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма».

— Хорошая книжка! — подойдя, похвалил доктор. — И хор у вас очень хороший…

— Да, милостивец! И книжка хороша, и хор.

Старушка обрадовано улыбнулась… Только вот взгляд ее Ивану Павловичу не понравился: слишком уж колючий, неприветливый, цепкий.

— А кто их так петь научил? — прямо спросил Иван Павлович. — Может, и нам с хором поможет?

— А вам — это кому? — гардеробщица с подозрением посмотрела собеседнику в глаза.

— Евангелистам-духоборам седьмого дня, — светски улыбнулся доктор. — Коммуна у нас… В Заволжске.

— В Заволжске? — старушка почмокала губами. — Не, не поедет она к вам. Далеко! Да и ближе было б — не отпустил бы Ермил Тимофеич.

— А! Так ваш хормейстер — девушка? А что же она на сцену не вышла, на поклоны?

— Суетно потому что! — важно пояснила бабуся. — Ермил Тимофеич мирской суеты-то не любит. А Олёну он на дрова послал. Она ведь девка-то мирская, недавно у нас. В школу ходила! А там, в школах-то, одна суета да этот… разврат, вот! Девки вместе с парнями учатся — видано ли дело? Тьфу! Вот, пущай поработает, гонор свой укоротит! Не все с бумагами да с хором. У нас тут так, по-справедливости! Не забалуешь.

— И правильно! — Иван Павлович одобрительно кивнул и спросил где тут обычно курят.

— Так на улице, мил человек! Снаружи, — неожиданно рассмеялась старуха. — Там таких курильщиков уже целая шарага! И смолят, и смолят… Дьявола тешут!

— На улице, говорите? Ага-а…

На улице, напротив крыльца, и впрямь, собрались курильщики из числа гостей съезда. Курили, смеялись, болтали… И разговоры-то вели вовсе не божественные, все больше — о международной политике.

— А вот Клемансо — тот еще вурдалак!

— Клемансо — вурдалак? Вурдалаки-то — англичане! Один Ллойд-Джордж чего стоит. А еще — Чемберлен и лорд Керзон!

— Вильсона еще забыли, американца.

— Не-е, американцы в европейскую политику не полезут!

— Да как же не полезут, товарищи? Ведь уже полезли!

Оглядевшись, доктор проскользнул к забору, за которым, вырабатывая электричество, дымил паровоз. Чуть в стороне от него щуплая девушка в глухо повязанном платке деловито колола дрова, складывая их аккуратной поленницей. Что ж, ничего необычного в этом не было. Таскать воду в неподъемных кадках, колоть дрова, стирать в речке белье — все это испокон веков считалось женской работой… И даже не работой, а просто обычным домашним делом. Правда, девчонка уже подустала — это было видно. Останавливалась, бросала топор, вытирала со лба пот рукою.

Она? Нет?

— Девушка! — опершись о забор, негромко позвал Иван Павлович. — Можно вас на минуточку?

Девчонка не реагировала, делая вид, что не слышит. Почему? Переброситься даже и с незнакомым человеком парой слов — что такого? Ах, у них же секта… Все без суеты, в строгости.

Положив топор, девушка принялась складывать дрова. Правое запястье ее было перевязано тряпкой! Неужели, тот картежник в трактире так сильно сжал? А ведь может! Доктор потер переносицу и повысил голос:

— Алена! Мадемуазель Алезия! Я — доктор Петров и Москвы… Вы писали записку… Ваш брат Матвей… Я помогу! Обязательно!

Бросив полено, девушка, наконец, обернулась, сверкнув пронзительно синим взором:

— Уходите! Немедленно уходите… иначе…

— Олёнка! — из-за угла вдруг послышался резкий мужской голос. — А ну, живо сюда, дщерь! Болтаешь? Лентяйничаешь? Ужо-о-о!

Испуганно дернувшись, девчоночка втянула голову в плечи:

— Вот, видите…

— Говорю, живо сюда!

— Да иду уж! Вот же, углядел, черт… — оглянувшись, Настя понизила голос. — Вечером приходите в «Сосну» на последний сеанс. Ну, который «хим-дым»…Поговорим… если выберусь. Ладно, побегу — накажут!

Девушка скрылась за углом… Послышались шлепки, будто кого-то хлестали по щекам… Кого-то?

— Вот тебе, вот! А вечером — на горох и сто поклонов! Что вызверилась? Как надо отвечать?

Снова пощечина…

— Приму с покорностию, брате.

* * *

«Сосной» назывался клуб рабочих местного лесохимического завода, в народе так же именуемого «хим-дым». Предприятие находилось на хорошем счету — производили скипидар и деготь, вещи, в провинции необходимейшие, а особенно — на селе. Деньги в «хим-дыме» водились, хватило и на клуб, располагавшийся как раз напротив Собора. В красивом, с эркерами, здании когда-то размещалось дворянское собрание, ныне же повешенная над дверями вывеска лаконично вещала: «Рабочий клуб 'Сосна».

Судя по афишам, сегодня целый день крутили «Последнее танго» с Верой Холодной в главной роли. Последний сеанс был на двадцать один ноль-ноль. Висевшие на фасаде часы показывали без четверти девять. На улице было довольно тепло, но сыро — моросил дождь.

Отпустив извозчика, Иван Павлович поднял воротник пальто и запоздало подумал, что зря