Медоед 9 - Макс Гудвин

сраная решётка! — С этими словами из-за моей спины вышел Принц и огромными чёрными руками взялся за прутья и начал качающие движения, и сверху снова упала часть штукатурки. Этот долбаный «Самсон» пытался её выломать наружу, и у него получалось, и тогда я взялся за решётку левой рукой, тут же почувствовав, где она может дать слабину.

Ещё несколько рук взялись за неё.

— На мой счёт, и… Уан! Уан! Уан, уан… — произнёс я.

Мы качали её синхронно всей толпой, и в какой-то момент ощутили, что можем её вытолкать наружу, и, навалившись, выломали её из некачественного бетонного косяка.

Решётка рухнула наружу, открывая нам вход в контрольный узел над нашим блоком и выход на улицу.

— Генерал Ме, да? — спросил Принц у меня. — Я, блядь, надеюсь, что ты знаешь, что ты делаешь⁈ (айм факен хоуп, вотс ю ноу, вот ю ду!)

— Айм факин ноу, вот ай ду! — проговорил я, что знаю, что я делаю, устремляясь на улицу.

Мы выбежали на улицу, и первое, что я увидел, — это стрелковый ад.

Вышки по периметру тюрьмы — две на углах тюремной стены и одна возле ворот — вели огонь куда-то вовне, была у ворот и четвёртая, но она пылала высокой свечёй. Стволы автоматчиков на оставшихся поливали длинными очередями, а трассеры разрезали темноту за забором, туда, откуда, судя по звуку, тоже стреляли. Та вышка, что горела, наполняла чёрным дымом ночное небо Камбоджи, а тот, тут же развеивался ветром, разнося по всей округе запах войны. Огни пожирая что-то пластиковое, текли вниз левее от ворот. Которые были выломаны. Массивные и металлические, сваренные из толстых листов и усиленные поперечными балками, — они валялись на асфальте, вдавленные внутрь, словно их таранил танк. Но на виду танка не было, а был грузовик — огромная бетономешалка, с красной кабиной и помятым «носом». И из-под её капота валил дым, а сам грузовик, видимо, больше никуда не поедет в этой жизни, зато он создавал надёжное укрытие. Потому как внутри у ворот тоже вёлся стрелковый бой. Парни в зелёном камуфляже и красном скотче на шлемах, руках и ногах заняли позицию и заливали свинцом в том числе ближайсшую, правую вышку.

Территория тюрьмы была ровная, словно стол, асфальтированная «бетонка» — с бетонными коробками других тюремных блоков огрызающихся огнём. Не сильно. Не организованно. Из окон дежурных частей стреляли из автоматов — короткими и нервными очередями, формируя слабый и неприцельный, обречённый затихнуть огонь.

И тут, из главного здания — администрации тюрьмы, того самого, где меня допрашивали, — выбежали люди. Много. Человек двадцать, наверное. Тоже в форме и тоже с оружием и в броне. Они бросились врассыпную, пригибаясь, падая, вставая снова — и на ходу обстреливали позицию тех, кто ворвался снаружи.

Обоюдные очереди взрывали эту темноту вспышками, и я видел их лица — перекошенные, кричащие, даже если крика не было слышно за стрельбой.

А потом с той стороны — где были проломлены ворота, — заработал пулемёт.

Длинной очередью, бьющей по администрации с каким-то звериным упорством. Пули сшивали бетонные стены, выбивали крошку, заставляли людей в форме падать на землю. Залечь от пулемёта удалось всем, а в условиях практически ровной местности и без единого укрытия между блоками и воротами, залечь навсегда. Они умирали. Кто-то сразу, кто-то с криком, который я не слышал, но видел их распахнутые рты, залитые кровью лица, руки, вцепившиеся в автоматы. А потом в здание администрации влетела «марковка», похоже из РПГ-7.

Я не услышал свиста — только удар. Гулкий, утробный, заставивший всё вокруг вздрогнуть. Здание изверглось огнём изнутри — и полыхнуло. Окна вылетели наружу, выбрасывая осколки стёкол, искорёженные рамы, куски мебели. Входную дверь с петель сорвало, она перелетела через залегших охранников и шлёпнулась в десятке метров от них.

Части мебели, стульев, шкафов и столов разлетелись щепками по округе.

Пламя словно бы лизнуло небо, и сразу же стало жарче — даже здесь, у соседнего блока.

Я перевёл взгляд на офицера — того самого, которого держал на прицеле, который привёл меня к решётке. Он стоял, прижавшись спиной к бетонной стене, и смотрел на горящее здание с выражением, которое я не мог прочитать.

— Где хранят вещи заключённых? — спросил я, дёргая его за грудки.

Он посмотрел на меня. Глаза бегали, а губы тряслись. Он явно не ожидал такого вопроса в разгар огненного и грохочущего кабздеца. Стрелковый бой — это другое, это не артой друг друга кошмарить за древний храм. При всём уважении к арте, страшнее стрелкового боя только рукопашная, а страшнее рукопашной — дроны. Этому меня научил гадина Тим.

— Где мои вещи хранятся? — повторил я.

Он сглотнул. Кивнул куда-то вправо — туда, где горело здание администрации.

— Там… — проговорил он.

— Показывай дорогу. Бегом. — приказал я.

И потащил его туда.

— Смотри, узники из четвёртого блока! — заговорили по-русски со стороны ворот.

Я помахал ребятам с «Вивальди» рукой и подобрал автомат у лежащего окровавленного камбоджийца. Его броня была прошита в нескольких местах, насквозь. Занятное дело: когда только придумали пулемёт, он считался таким супероружием, что думалось — войны более невозможны. Но потом люди придумали ставить пулемёты на технику, а технику укреплять бронёй… Вечное соревнование меча и щита. Я помню, как некоторые ребята чурались бронежилетов в Чечне, да и в Афгане, потому что от пули он всё равно не спасал и давал возможность страшного рикошета внутри от задней пластины при попадании в грудную. На камбоджийцах был класс брони БР2 или 3, а пулемётную пулю не всякий пятый класс остановит, особенно если две пули примерно в одно место. А вот усилить бронёй тот же УАЗик или положить броню под себя, едя на БТРе сверху, — запросто.

— Кажись, наш! Прямо по фронту, мирняк ведёт! — кричали на русском.

Я обернулся на мгновение, не сбавляя шага. В проёме разбитых ворот, на фоне огня, за бетономешалкой, мелькали фигуры в зелёном камуфляже с красным скотчем на рукавах.

— Во всех, кто босиком, не стрелять! — отдал кто-то приказ.

И тут же, подтверждая команду,